Творцы русской идеи

Глава шестнадцатая. Абсолютная мифология (Лосев)

24 мая 1988 года, в день святых Кирилла и Мефодия, когда в Новгороде торжественно отмечалось тысячелетие русской письменности, в Москве скончался, не дожив четырех месяцев до девяноста пяти лет, Алексей Федорович Лосев — «последний из могикан» русского религиозно-философского ренессанса, один из наиболее колоритных его представителей.

...Калошин переулок. Старый, так хорошо знакомый дом. Двери распахнуты настежь. Лестница запружена людьми. Протиснуться можно только до площадки второго этажа. Щемящий душу, заупокойный речитатив священника, которому вторит хор. На следующий день — погребение. Алексей Федорович в гробу — строгий, неизменившийся, как бы уснувший. Снова отпевание. Последнее прощание. Крест...

Он прожил нелегкую жизнь. Родился в 1893 году в Новочеркасске в семье донского казака — народного учителя и страстного скрипача. В гимназические годы Лосев увлекается астрономией, интерес к другим мирам перерастает затем в увлечение философией всеединства Владимира Соловьева. Другие увлечения — классическая филология и музыка. В 1915 году Лосев заканчивает Московский университет с двумя дипломами — по филологическому и философскому отделениям. Он — активный участник философского общества памяти Владимира Соловьева, где слушает Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Павла Флоренского. И они слушают его.

Одна из первых работ Лосева — «Русская философия» — была отправлена за границу и увидела свет в 1919 году на немецком языке. Автор о публикации не знал и забыл о самой статье. Недавно немецкий почитатель Лосева М. Ха-гемайстер разыскал ее, и она была снова напечатана (по-немецки и в обратном переводе на русский) в московском журнале «Век XX и мир». В этой статье Лосев назвал характерную черту русского философствования — «апокалиптическую напряженность». Эта напряженность присутствует во всех трудах молодого ученого — многочисленных книгах и статьях, глубоких по содержанию, блистательных по форме. Апокалипсис уже приблизился, может быть, наступил, ученый ему противится, хотя не страшиться не может; только что закончилась Гражданская война, из страны высланы все крупные умы, последовать за ними в эмиграцию у Лосева нет намерений, молчать он тоже не может, и вот апокалиптическая действительность рождает новый «эзоповский» жанр философской прозы. Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли, — этот афоризм приписывали Жозе-фу Фуше. Но в данном случае речь идет о другом: мысль надо высказать, но так, чтобы поняли тебя только те, кому надо. Так рождается под пером М. Бахтина «полифонич-ность» у Достоевского, мыслителя монологично христианского, а у Лосева рассуждения о диалектике и о мифе, также однозначно утверждающие православие. Россия вползала в апокалипсис, звериная действительность рождала новые условия «игры», только усвоив их, можно оценить Лосева. «В лице Лосева, — пишет В. Зеньковский, — русская философская мысль явила такую мощь дарования, такую тонкость анализов и такую силу интуитивных созерцаний, что всем этим удостоверяется значительность того философского направления, которое впервые с полной ясностью было намечено Вл. Соловьевым»1.

В «Диалектике мифа» (1930) при внимательном чтении открываются три слоя: 1) апологетический, главный для автора — обоснование христианского мировоззрения, 2) аналитический — рассмотрение особенностей мифа как формы сознания, 3) полемический — разоблачение марксистской мифологии.

Апология (защита) православия — в конце книги (расчет на то, что цензор устанет, запутается в терминологических тонкостях). В доброе старое время Шеллинг, рассуждавший о мифологии, мог завершить свои мысли словами об откровении как явлении истины. Лосев лишен такой возможности и вынужден говорить об «абсолютной мифологии». Его книга выходила в государственном издательстве (хотя на титуле стояло «Издание автора»), приходилось хитрить. Абсолютная мифология есть «абсолютное бытие, выявившее себя в абсолютном мифе, бытие, достигшее степени мифа, причем ни этому бытию, ни мифу не может быть положено, никогда и никем, никаких препятствий и границ... Диалектика абсолютного мифа есть, в сущности, самая обыкновенная диалектика, ибо всякая диалектика говорит именно о последних, т. е. абсолютных основаниях знания и бытия»2.

Попробуйте рассуждать диалектически, и вы придете к важным выводам. Лосев приводит «несколько примеров». В мире как целом «и в каждой вещи нетрудно заметить синтез неподвижной идеи и подвижного вещественного становления. Простая диалектика требует, что раз существует нестановящаяся идея, то она должна иметь и свое идеальное же, нестановящееся тело, ибо ясно, что дробное и смертное тело, несущее на себе вечную идею, не может считаться последним выразителем этой идеи. Как бы ни изумлялись позитивисты, но диалектика требует этого с абсолютной необходимостью, ибо раз возможна та или иная степень осуществления идеи — значит возможна предельная и бесконечная ее осуществленность. След., особый идеальный мир есть диалектическая необходимость; и если дать свободу диалектике и не втыкать ей палки в колеса, то она потребует именно этого. Стало быть, уже по одному этому Бог, с точки зрения диалектики, по крайней мере, может быть... если дать свободу диалектике и сделать ее абсолютной, то будет исключен всякий намек на пантеизм. Пантеистическое язычество основано, очевидно, на относительной мифологии; оно сковано чисто реальными интуициями, уничтожающими свободу диалектики. Итак, теизм есть диалектически-мифологическая необходимость»3.

Далее. «Спорят и всегда спорили о бессмертии души. Весь вопрос в том, хотите ли вы рассуждать чисто диалектически или как-нибудь еще, признавая за диалектикой только относительное значение. Я, впрочем, вовсе не настаиваю, чтобы вы рассуждали обязательно чисто диалектически. Во-первых, это не всегда требуется. Во-вторых, вы едва ли на это способны. В-третьих, вообще не важно, как вы хотите рассуждать, Я утверждаю только одно: если вы хотите рассуждать чисто диалектически (пожалуйста, не рассуждайте!), то бессмертие души есть для мифологии примитивнейшая аксиома диалектики. В самом деле: 1) диалектика гласит, что всякое становление вещи возможно только тогда, когда в ней есть нечто нестановящееся; 2) душа есть нечто жизненно становящееся (человек мыслит, чувствует, радуется, страдает и т. д., и т. д.); 3) След., в душе есть нечто нестановящееся, т. е. жизненно вечное»4.

«Диалектика мифа» заканчивается обещанием автора вернуться к проблемам абсолютной мифологии, он убежден, что железная логика диалектики и последовательное ее применение сокрушат все возможные кантовские паралогизмы и антиномии. Увы, по обстоятельствам, о которых речь ниже, осуществить это не удалось. Внимание автора в дальнейшем приковало то, что он назвал «относительной мифологией», общее рассмотрение теории мифа и его исторически сложившиеся формы.

«...Миф есть в словах данная чудесная личностная история»5 — так звучит, по Лосеву, окончательная дефиниция мифа. В ней четыре члена: 1) личность, 2) история, 3) чудо, 4) слово. В сокращенном виде формула мифа — «развернутое магическое имя». Это — «окончательное и последнее ядро мифа, и дальше должны уже умолкнуть всякие другие преобразования и упрощения»6.

Новое, лосевское в концепции мифа состоит в акцентировании личностного характера мифологического сознания. В одной из последних своих работ он напишет: «Что касается самого термина "миф", то его древняя этимология, восходящая к санскриту, указывает на значение "заботиться о чем-то", "иметь в виду что-то", "страстно желать". Так, например, у Гомера слово "миф" означает "предписание", "совет", "приказ", "назначение", "намерение", "цель", "сообщение", "обещание", "просьбу", "умысел", "угрозу", "упрек", "защиту", "похвальбу". Поэтому если миф здесь противопоставляется делу, то все же это такого рода мысль, которая обладает специальной и иной раз даже волевой интенцией, предполагающей большую заинтересованность в предмете»7.

Миф — форма мысли, сливающейся с самим бытием. Миф всегда практичен, насущен, эмоционален, аффективен, жизнен. Он может принимать научную форму, более того: наука всегда мифологична. Ну а политика — сплошная мифология. Поэтому да не удивит нас следующий вывод: «...Диалектический материализм есть относительная, а не абсолютная мифология»8.

Так открывается нам третий — полемический — слой книги. Путем несложных ходов мысли и ярких пассажей Лосев обнажает примитивно-мифологическую структуру марксистской фразеологии. «С точки зрения марксистской мифологии, не только "призрак ходит по Европе, призрак коммунизма...", но при этом "копошатся гады контрреволюции", "воют шакалы империализма", "оскаливает зубы гидра буржуазии", "зияют пастью финансовые акулы" и т. д. ...Кроме того, везде тут "темные силы", "мрачная реакция", "черная рать мракобесов"; и в этой тьме "красная заря" "мирового пожара", "красное знамя" восстаний...

Картинка! И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии»9.

Представьте себе: тысяча девятьсот тридцатый год. Россия, охваченная ужасом и каким-то восторженным безумием, ломает становой хребет собственного хозяйства — вековые устои деревни; с земли сгоняют миллионы самых прилежных тружеников и отправляют их на голодную смерть. Разрушение экономики выдают за построение гармонического строя, при котором каждый получит, сколько захочет. Народ подогревают соблазнительной возможностью жить, только разевая рты. И вот выходит книга, которая говорит о мифе.

Просто случайное совпадение? Не думаю. Лосев всегда жил интересами времени, откликаясь на его запросы. («Время — боль истории» — его афоризм.) Слишком много примет того времени находим мы в тексте. К тому, что сказано выше, добавим еще пример — прямо о тех, кто морочил голову, обещая немедленный рай на земле. «Иной раз вы с пафосом долбите: "Социализм возможен в одной стране". Не чувствуете ли вы, что кто-то или что-то на очень высокой ноте пищит у вас в душе: "Н-е-е-е-е..." или "Н-и-и-и-и..." или просто "И-и-и-и-и-и...". Стоит вам только задать отчетливо и громко вопрос этому голосу: "К-а-а-а-к? Невозможен???", как этот голос сразу умолкает, а показывается какой-то образ вроде собачонки, на которую вы сразу замахнулись дубиной, а она не убежала, а только прижалась к земле, подставила морду для удара и завиляла хвостиком умильно и вкрадчиво, как бы смиренно выговаривая: "Ведь вы же не ударите меня, правда?"»10

Удар последовал. Тираж книги (и без того малый — 500 экземпляров) подвергся уничтожению, от него сохранились лишь отдельные экземпляры. С трибуны XVI партийного съезда большевиков на Лосева обрушился Каганович: «...Последняя книга этого реакционера и черносотенца под названием "Диалектика мифа", разрешенная к печати Глав-литом, является самой откровенной пропагандой классового врага (несмотря на то, что она была напечатана благодаря Главлиту, она не увидела света). Приведу лишь несколько небольших цитат из этого контрреволюционного и мракобесного произведения»11. Каганович приводил сочные примеры, в том числе и про писк в душе, размышляющей о победе социализма в одной стране.

А драматург В. Киршон, выступая с той же трибуны, приписывал Лосеву отсебятину, уверял, что книга полна «откровенно черносотенных и монархических высказываний... Коммунист, работник Главлита, пропустивший эту книгу, в которой нас в лицо называют капиталистическими гадами и шакалами, мотивировал необходимость ее разрешения тем, что это "оттенок философской мысли"... А я думаю, что нам не мешает за такие оттенки ставить к стенке (Аплодисменты. Смех.)»12. По трагической иронии судьбы сам Киршон был расстрелян в 1938 году. Лосева арестовали.

В печати была развязана травля философа, к которой присоединился и М. Горький. О Лосеве он писал: «Профессор этот явно безумен, очевидно малограмотен, и если дикие слова его кто-нибудь почувствует как удар — это удар не только сумасшедшего, но и слепого». (В тюрьме Алексей Федорович начал слепнуть; какое нравственное ослепление надо было пережить, чтобы в такой форме наброситься на томящегося в заключении, теряющего зрение ученого!) «Что делать этим мелким, гниленьким людям в стране, где с невероятным успехом действует молодой хозяин, рабочий класс, выдвигая из среды своей ученых, талантливых строителей социалистического общества, в стране, где создается новая индивидуальность. Нечего делать в ней людям, которые опоздали умереть, но уже гниют и заражают воздух запахом гнили»13. Не берусь судить, какие мотивы побудили Горького написать (или подписать?) такие слова, но это чудовищно! 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012