Творцы русской идеи

Глава восьмая. Эсхатологическая этика (Бердяев)

Николай Александрович Бердяев (1874—1948) — один из наиболее блистательных представителей второго поколения философского ренессанса. Выросший на Достоевском, усвоивший этическую программу Вл. Соловьева, он выступил как глубокий философский интерпретатор православия.

Бердяев — вдохновенный мастер слова. Его слог прост, выразителен, афористичен. При том, что сам Бердяев никогда не был доволен написанным, не любил своих книг, не перечитывал их. Ему всегда казалось, что на бумаге его философские интуиции выглядят не адекватно, беднее, чем озаряли его. Поэтому он так охотно переписывал свои мысли. Порой может показаться, что Бердяев повторяется. Но это не так: каждый раз он находил новые, все более выразительные слова, не говоря уже о новых оттенках смысла.

Возможно и другое ложное представление о Бердяеве при поверхностном его прочтении: будто он не оригинален и дает лишь вариации на заданную тему. Бердяев охотно называет источники своего философствования. Прежде всего это Кант, о нем Бердяев всегда отзывался с великим пиететом: «Кант есть центральное событие в европейской философии»1. Достоевского и Соловьева я уже упоминал. Далее должна идти речь о Марксе. Наконец, о Я. Бёме и Ф. Ницше. Но все это только полученные Бердяевым импульсы. Пришедшие с неожиданных сторон от столь несходных умов, они претворены им в независимое цельное учение, которое продолжает жить и ныне, вот уже полвека после кончины философа. Сегодня в философии трудно сказать что-нибудь новое. Бердяев — один из последних самостоятельных мыслителей.

Вот почему надо развеять еще одно облегченное мнение о нем: Бердяев противоречит сам себе. Написал, мол, много (библиография его работ насчитывает 453 позиции, не считая переводов на другие языки), не помнил, что написал ранее и т. д. Как бы предвидя подобные нападки, Бердяев назвал вступительный раздел в одной из поздних своих работ «О противоречиях в моей мысли». Есть философы — создатели систем, которым они сохраняют верность как своим избранницам. «Я никогда не был философом академического типа... Моя мысль всегда принадлежала к типу философии экзистенциальной... Экзистенциальность же противоречива. Личность есть неизменность в изменении... Философ совершает измену, если меняются основные темы его философствования, основные мотивы его мышления, основоположная установка ценностей»2. В последнем Бердяев был всегда верен себе.

Бердяев получал плодотворные импульсы и обильно источал их. Причем те, кто с пользой для себя читал Бердяева, не всегда считали своим долгом вспоминать об этом. Вот, например, книга известного немецко-американского психоаналитика Эриха Фромма «Иметь или быть» (философский бестселлер 1976 года на Западе). Имя Бердяева там не упомянуто. Между тем у последнего сказано: «Проблема буржуа есть проблема отношения между "быть" и "иметь". Буржуа определяется не тем, что он есть, а тем, что у него есть»3. Сказано в работе, увидевшей свет в 1939 году, в том числе и по-немецки. Критика буржуазного образа жизни занимает важное место в учении русского философа.

Бердяев значительно раньше Джиласа заговорил о «новом классе» в условиях социализма: «Диктатура пролетариата, усилив государственную власть, развивает колоссальную бюрократию, охватывающую, как паутина, всю страну и все себе подчиняющую. Эта новая советская бюрократия, более сильная, чем бюрократия царская, есть новый привилегированный класс, который может жестоко эксплуатировать народные массы. Это и происходит»4.

* * *

Николай Бердяев — отпрыск старинного дворянского рода. Его дед участвовал в Отечественной войне 1812 года. Затем М. Н. Бердяев — атаман казачьего Всевеликого войска Донского. Защищая казачьи привилегии, он не побоялся противоречить императору Николаю I.

Будущий философ рос в аристократической среде. Отец, сам офицер, хотел также видеть сына военным и отдал его в кадетский корпус. Но сын пробыл там недолго. Увлекся философией. В четырнадцать лет он читал не только Шопенгауэра, но Канта и Гегеля. В альбом кузины, в которую был влюблен, Бердяев вписывал не стихи, как было принято в его кругу, а цитаты из «Философии духа».

От Гегеля до Маркса — рукой подать. Бердяев становится марксистом. «Маркса я считал гениальным человеком и считаю сейчас»5, — пишет он в «Самопознании» (посмертно—в 1949 году — изданной автобиографии). Бунтарь по натуре, Бердяев активно включается в революционное движение. Плеханов — его наставник, Луначарский — товарищ по борьбе. «Разрыв с окружающей средой, выход из мира аристократического в мир революционный — основной факт моей биографии»6. Арест, тюрьма, ссылка — через все это Бердяеву пришлось пройти.

О пребывании в киевской тюрьме он сохранил довольно приятные воспоминания. Сравнивая их с тем, что ему потом пришлось пережить в ЧК, он отдает предпочтение царскому застенку. Тюремный режим был настолько легким, что Бердяеву удавалось проникать в верхний коридор того же корпуса тюрьмы, где «сидели дамы», ему хорошо знакомые. Во время прогулки арестанты собирались вместе в тюремном дворе и устраивали настоящие собрания7.

Вернувшись в Киев из вологодской ссылки (1898—1901), Бердяев сближается с Сергеем Булгаковым. Вместе они переживают новый духовный кризис — возвращение в лоно церкви. В 1904 году Бердяев женится на Лидии Трушевой, которая, как и он, участвовала в революционном движении, а затем прониклась идеями православия. В том же году переезд в Петербург, чтобы стать редактором журнала «Новый путь», а затем журнала «Вопросы жизни». В журнале сотрудничали Д. Мережковский, В. Розанов, Вяч. Иванов, Ф. Сологуб, А. Блок, В. Брюсов, А. Белый, Л. Шестов, С. Франк, П. Новгородцев, А. Ремизов — цвет литературы и философии Серебряного века. Через четыре года Бердяев — в Москве, вступает в основанное С. Булгаковым «Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева», активными участниками которого были Е. Трубецкой, П. Флоренский, Б. Вышеславцев, Э. Эрн.

Бердяев — философ религиозный, но далекий от ортодоксии, еретик. Впрочем, он себя называет иначе — «верующий вольнодумец». Живи Бердяев на исходе средних веков, верно заметил Ф. Степун, не миновать ему костра. Ведь сожгли в Москве Квиринуса Кульмана, последователя Якоба Бёме. От Бёме Бердяев воспринял идею «становящегося Бога», который не вечен и не всемогущ. До Бога был Ungrund — некая бездна, не имеющая основания; по Бердяеву — изначальная свобода «сама по себе». Что касается всемогущества, то, по Бердяеву, Бог им не обладает: у любого полицейского больше власти. Бог не управляет миром, а открывается ему в свободном творчестве человека. Религиозная философия испокон веку была занята теодицеей (то есть оправданием, обоснованием Бога); внимание Бердяева приковано к антроподицее — оправданию человека.

«Смысл творчества. Опыт оправдания человека» (1916) — работа, которая принесла Бердяеву философскую известность. «Книга эта была написана единым, целостным порывом, почти в состоянии экстаза. Книгу эту я считаю не самым совершенным, но самым вдохновенным своим произведением, в ней впервые нашла себе выражение моя оригинальная философская мысль. В нее вложена моя основная тема». Эта тема — эсхатология, «конец света». Смысл любого творческого акта — не в накоплении культурного потенциала самого по себе, а в приближении «конца», или, точнее, преображения мира. «Творческий акт в своей первоначальной чистоте направлен на новую жизнь, новое бытие, новое небо и новую землю»8. О новом небе и новой земле речь идет в Апокалипсисе. Вслед за Н. Федоровым, к которому он относился с большим пиететом, Бердяев толкует «Откровение святого Иоанна» как предостережение человечеству: «конец мира» должен обернуться не гибелью его, а восхождением на новую ступень, которую человечество призвано достичь своими усилиями, но по воле Господа.

Тем временем история обрушила на Россию апокалиптические ужасы в виде мировой войны и революции. В годы войны Бердяев выступил с серией статей о русском национальном характере, которые затем собрал в книге «Судьба России» (1918). Бердяев говорил об «антиномичности» России: это самая анархичная, самая безгосударственная страна и одновременно самая бюрократическая, обожествляющая государство и его носителей; русские — самый «всемирно-отзывчивый», нешовинистический народ, и одновременно у русских дикие проявления национальной ограниченности. Наконец, — свобода духа; русские вольнолюбивы и чужды мещанской ограниченности, и вместе с тем Россия — «страна неслыханного сервилизма». Загадочную антиномичность России можно проследить и во множестве других аспектов, всюду сплошные тезисы и антитезисы, которые переходят друг в друга: «бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма. Из этого безвыходного круга есть только один выход: раскрытие внутри самой России, в ее духовной глубине мужественного, личного, оформляющего начала, овладение собственной национальной стихией, имманентное пробуждение мужественного светоносного начала»9. Не надо «призывать варягов», искать себе на стороне вождей, ждать из-за кордона руководящей помощи, только пробуждение национального самосознания спасет Россию.

И еще одна беда России — устремленность к крайнему, предельному. «А путь культуры — средний путь. И для судьбы России самый жизненный вопрос — сумеет ли она себя дисциплинировать для культуры, сохранив все свое своеобразие, всю независимость своего духа»10.

Бердяев мыслит национальными категориями: национальное единство, по его мнению, глубже, прочнее единства партий, классов и всех других преходящих исторических образований. Национальность мистична, таинственна, иррациональна, как и всякое индивидуальное бытие. А индивидуальность, личность для Бердяева главное. Поэтому он отвергает космополитизм. «Космополитизм и философски, и жизненно не состоятелен, он есть лишь абстракция или утопия, применение отвлеченных категорий к области, где все конкретно. Космополитизм не оправдывает своего наименования, в нем нет ничего космического, ибо и космос, мир есть конкретная индивидуальность, одна из иерархических ступеней. Образ космоса также отсутствует в космополитическом сознании, как и образ нации... К космической, вселенской жизни человек приобщается через жизнь всех индивидуальных иерархических ступеней, через жизнь национальную... Кто не любит своего народа и кому не мил конкретный образ его, тому не мил и конкретный образ человечества»11.

Мировая война потрясла человечество, но она способствовала краху социального и утверждению космического мироощущения. Все социальные учения XIX века были лишены того сознания, что человек — космическое существо, «а не обыватель поверхностной общественности на поверхности земли»12. Мировая война показала тщетность и бессмысленность всех попыток насильственного социального переустройства. Как ни перекраивай человеческий муравейник, он муравейником и останется. Между тем у человека есть более высокое предначертание. «Творческий труд над природой, расширенный до космического размаха, должен быть положен во главу угла. Труд этот не должен быть рабски прикреплен к земле, к ее ограниченному пространству, он всегда должен иметь мировые перспективы»13.

Россия, однако, не сделала правильных выводов из войны, пошла не по космическому, а по социальному пути. Февральскую революцию Бердяев встретил в Москве. Однажды, когда на усмирение народа были брошены войска, философ обратился к солдатам с призывом не стрелять, его послушались. «В октябрьские дни, когда большевики осаждали Москву, — вспоминает Е. Рапп, сестра жены Бердяева, — наш дом стоял на линии обстрела. Снаряды разрывались под нашими окнами. Н. А. спокойно сидел в своем рабочем кабинете и писал какую-то статью. При каждом взрыве прислуга — тогда еще не было запрещено иметь прислугу — дико вскрикивала и оглашала дом дикими воплями, Н. А. выходил из своего кабинета: "В чем дело, — обыкновенно спрашивал он. — Ведь ничего необыкновенного не происходит..."

Однажды вечером мы все собрались в его кабинете. Среди нас был полковник, живший в том же доме над нами. Вдруг раздался страшный удар. Дом задрожал. Казалось, огромный великан потряс его до основания. "Снаряд попал в дом, — воскликнул полковник, — скорее в подвал!" Мы бросились вниз по лестнице. Н. А. не бежал вслед за нами. Он разыскал свою любимую собаку и, взяв ее подмышки, только тогда спустился вниз... На следующее утро прислуга полковника нашла в комнате над кабинетом Н. А. неразорвавшуюся гранату»14.

Бердяев не боролся с большевиками, но они боролись с ним. Он вел интенсивную духовную работу, ему мешали. Писал книгу «Смысл истории». Создал «Вольную академию духовной культуры» (зарегистрированную в Моссовете), которая первоначально заседала в квартире философа, а затем — где попало. В 1920 году он был избран профессором МГУ. В том же году был арестован. «Накануне ареста Н. А., — вспоминает Е. Рапп, — его и меня вызвали на принудительные работы. Н. А. был болен, у него была высокая температура. В 5 ч. утра нам нужно было встать на ноги и идти на перекличку... После переклички нас выстроили в колонны и окруженных солдатами, как каторжан, погнали за несколько верст... Было темно, когда мы измученные потащились домой. Я поспешила принести в спальню Н. А. маленькую печку, которую мы топили старинной мебелью, вывезенной из усадьбы моей матери. Н. А. рубил дубовые столы и кресла. Мы заставили Н. А. лечь в постель. В полночь раздался страшный стук. Я быстро вскочила, передо мной стояли вооруженные солдаты с чекистом во главе. "Здесь квартира Бердяева?" — спросил он. Чтобы предупредить Н. А., я громко крикнула: "Чекисты!", один из солдат зажал мне рот. Чекист приказал мне указать комнату Н. А. Когда мы во-

157

шли, Н. А. уже встал и спокойным голосом сказал: "Напрасно делать обыск. Я противник большевизма и никогда своих мыслей не скрывал. В моих статьях вы не найдете ничего, чего бы я не говорил открыто в моих лекциях и на собраниях". Несмотря на это, чекист перерыл все бумаги, обыск продолжался до утра»15.

На Лубянке Бердяева допрашивал сам Дзержинский. Не дожидаясь вопросов, Бердяев прочитал целую лекцию о своих взглядах. Говорил он минут сорок пять. Дзержинский внимательно слушал. Затем приказал своему заместителю освободить Бердяева и доставить домой на автомобиле. В 1922 году — новый арест. На этот раз дело обернулось высылкой из страны. Осенью в числе большой группы ученых (не только философов) Бердяев выехал за границу. Два года провел в Берлине, затем перебрался в Париж, в пригороде которого Кламаре обзавелся собственным домом. В обеих столицах он собирал вокруг себя философскую и религиозную элиту (среди его знакомых — Макс Шелер, Жак Маритен, Габриэль Марсель). В Берлине возникло «Новое средневековье» — работа, которая принесла Бердяеву европейскую известность. Бердяев создает Религиозно-философскую академию (по образцу московской ВАДК), сотрудничает с Христианской ассоциацией молодежи (занимает пост главного редактора ассоциации — издательства «ИМКА-Пресс» — до последних дней своей жизни), редактирует журнал «Путь». Он слывет «левым» среди эмигрантов, близок к евразийцам, которые видят в нем своего идеолога (он таковым себя не считал).

Евразийцы уповали на особую роль России (посредника между Европой и Азией), верили в ее великое будущее предназначение. Им безусловно импонировали следующие строки Бердяева, написанные еще на родине: «Что бы ни было с нами, мы неизбежно должны выйти на мировую ширь. Россия — посредница между Востоком и Западом. В ней сливаются два потока всемирной истории, восточный и западный. В России скрыта тайна, которую мы сами не можем разгадать. Но тайна эта связана с разрешением какой-то темы всемирной истории. Час наш еще не настал»16. Евразийцы не составляли единого целого. В 1929 году ряды движения покинул его основатель Н. Трубецкой. Возобладало радикальное крыло, тяготевшее к марксистам (и чекистам). Бердяев держался от них в стороне.

Годы войны Бердяев провел в оккупированной Франции, ненавидел захватчиков, но активного участия в Сопротивлении, не принимал. Остро переживал судьбу России, радовался ее победе над Гитлером. Одно время намеревался вернуться на родину, но разгул сталинизма отпугнул его. Тяжелое впечатление произвела на него история с Ахматовой и Зощенко. Философская жизнь у нас в то время была убогой, и это тоже удручало Бердяева.

В 1947 году Кембриджский университет, отвергнув кандидатуры К. Барта и Л. Маритена, присудил Бердяеву степень почетного доктора. До него такой чести из русских удостоились только И. Тургенев и П. Чайковский. Через год Бердяева не стало. Незадолго до кончины он писал: «Я очень известен в Европе и Америке, даже в Азии и Австралии, переведен на много языков, обо мне много писали. Есть только одна страна, в которой меня почти не знают — это моя родина. Это один из показателей перерыва традиции русской культуры. После пережитой революции вернулись к русской литературе, и это факт огромной важности. Но к русской мысли еще не вернулись...»17 Последние многочисленные публикации у нас работ Бердяева, издания его коллег по эмиграции — свидетельство возвращения страны к прерванной философской традиции.

* * *

В одной из последних своих работ Бердяев писал: «Я определяю свою философию как философию субъекта, философию духа, философию свободы, философию дуалистически-плюралистическую, философию творчески-динамическую, философию персоналистическую, философию эсхатологическую»18. Разберем по порядку все эти позиции.

Под субъектом традиционная (рационалистическая) философия понимала познавательное начало, пассивно противостоящее предмету познания — объекту. Кант заговорил об активности субъекта, его вторжении в объект. Объективный мир явлений, с которым мы имеем дело, — результат взаимодействия вещей, какие они есть сами по себе, и нашей познавательной способности. Фихте отбросил «вещь саму по себе»; объект, считал он, формируется субъектом. Но и Кант, и Фихте видели в субъекте некое абстрактное сознание вообще; Фихте говорил «Я», но имел в виду «Мы». Для Бердяева же субъект — это личность, живой человек. Объективация личного начала создает природу и общество. Как это происходит, рационально объяснить невозможно. Но Бердяев убежден: «Метафизика невозможна как система понятий»19. Надо помнить еще об одном уточнении: «Объективация, неподлинность феноменального мира совсем не значит, что мир людей, животных, растений, минералов, звезд, морей, лесов и т. д. нереален и что за ним есть совсем непохожие вещи в себе, а значит, что этот мир находится в недолжном духовном и нравственном состоянии, в состоянии рабства, утери свободы, вражды, отчужденности, выброшенности во вне, подчинения необходимости»20. Мир природной необходимости Бердяева не интересует, его внимание приковано к миру духа. И еще одно обстоятельство: субъект, по Бердяеву, не самодостаточен, не должен замыкаться в самом себе. Помимо объективации (ложного самоопределения) возможен истинный путь за собственные пределы — трансцендирование, переход от личности к личности, от духа к духу.

В результате объективации возникает коллектив, в результате трансцендирования — соборность. «Коллективизм не соборность, а сборность... Он носит механически-рациональный характер»21. Столь же решительно, как от нивелирующего коллективизма, отмежевывается философ и от индивидуализма. В одной из ранних работ Бердяева читаем: «Непомерные притязания индивидуального сознания по всем линиям терпят поражения. Человек, предоставленный самому себе, оставленный с самим собой и своим "человеческим", бессилен и немощен, ему не открывается истина, не раскрывается для него смысл бытия, не доступен ему разум вещей»22. Сознание соборно. И тут же сноска на блестящую работу Сергея Трубецкого «О природе сознания», где обосновывается эта идея.

Духовность человека — свидетельство бытия Бога. О Боге нельзя мыслить, рационалистически, поэтому Кант был прав, опровергая традиционные логические ходы мысли в этой области. Свое доказательство бытия Божия Бердяев именует антропологическим. Вслед за немецкими мистиками он не видит Бога вне человека. Бог — не абсолютный монарх, не первопричина мира; понятие детерминизма, как и другие понятия, к Богу не приложимы, Бог существует «инкогнито». Только наличие духа в человеке говорите о том, что Бог есть, ибо он смысл и истина жизни.

Бог — не творец мира, до Бога была некая «Бездонность», первичная свобода. Свобода, по Бердяеву, первична и... трагична. Это не кантовское повеление следовать долгу, не гегелевское осознание разумной необходимости, это необузданная воля творить добро, но в равной степени и зло (такое понимание свободы ближе всего к Шеллингу). «...Свобода может вести человека путем зла, — свобода носит не морально-юридический и педагогический характер, а характер трагический. Свобода есть основное условие нравственной жизни, не только свобода добра, но и свобода зла. Без свободы зла нет нравственной жизни. Это делает нравственную жизнь трагической»23. Смысл зла — испытание свободы. Учитывая различные концепции свободы, Бердяев говорит о трех ее видах. Помимо первичной, формальной свободы «по ту сторону добра и зла», есть два варианта содержательной свободы, один — творить зло («дьявольская свобода»), другой — творить добро («высшая», божественная свобода). Любовь есть содержание такой свободы. Когда Бердяева называли «пленником свободы», речь шла именно о высшем ее варианте.

Существенна для Бердяева позиция дуализма. «Нравственное сознание предполагает дуализм, противопоставление личности и злого мира вокруг себя и в самом себе»24. Монистическая философия всеединства не может справиться с проблемой существования зла. Теодицея Лейбница, считавшего зло необходимым дополнением к добру, как бы фено- меном, оттеняющим добро, наивна и неубедительна. На самом деле человек — пересечение двух миров — добра и зла. Человек двулик. С одной стороны, он — природное существо, индивид, с другой — микротеос, личность.

Как личность, образ и подобие Бога, человек призван к творчеству, он продолжает творение мира. Есть два типа христианской этики — смирение и творчество, «мораль личного спасения и страха гибели и творческая мораль ценностей, мораль отдания себя преобразованию и преображению мира. И смирение, и творчество основаны на жертве, но жертва смирения и жертва творчества носят разный характер... Творящий человек, дух которого направлен на предметные ценности, перестает быть дрожащей тварью. Творчество, творческое вдохновение есть путь победы над страхом, то есть основным аффектом жизни, порожденным первородным грехом»25. Творческий акт невозможен без воображения. Воображение играет определяющую роль не только в искусстве и научных открытиях, но и в нравственной жизни, в создании высшего типа отношений между людьми.

Бердяев называет себя персоналистом, потому что главное для него — личность. Бердяев — персоналист, но не индивидуалист: личность, которую он ставит в центр своего философствования, вплетена в ткань духовной культуры. Личность предполагает существование других личностей и общение личностей. Наиболее ярко и неповторимо личность проявляет себя в чувстве любви. Много страниц Бердяева посвящено философии любви, страниц вдохновенных, умных и поучительных. «Сокровенная жизнь пола и половой любви есть тайна двух личностей. Всякий третий и все третье не может быть между ними судьей и не может даже узреть реальности здесь явленной. Это есть самая интимная и индивидуальная сторона человеческой личности, которую личность не хочет раскрыть перед другими, а иногда скрывает и перед собой»26. Но из этой сокрытости возникает социальный феномен семейной жизни.

Бердяев — эсхатологист. Эсхатология — учение о «конце света». Как отмечалось выше, Бердяев вслед за Н. Федоровым толкует апокалипсис только как предупреждение человечеству. Гибель мира нужно и можно избежать. Вместе с тем история должна иметь конец, смысл ее — за ее пределами. «В эпоху активного вторжения масс в историю и головокружительного развития техники общество организуется прежде всего технически. Массы выходят из органического ритма жизни и подчиняются механической, технической организации. Это процесс болезненный, мучительный для человека как целостного существа. Им кончается теллурический период в жизни человечества. Власть машин — новый космогонический период, открывает человека новому космосу. Человек живет уже не среди тел неорганических и органических, а среди тел организованных»27.

Бердяев устанавливает четыре типа отношения человека к космосу: 1) погружение в космическую жизнь, полная зависимость от объективного мира, невыделенность человеческой личности; 2) освобождение от власти космических сил, духов и демонов природы за счет аскезы (а не техники); 3) механизация природы, научное и техническое овладение природой, развитие индустрии в форме капитализма; 4) разложение космического порядка, возникновение новой организованности (в отличие от органичности), страшное возрастание силы человека и рабство человека у собственных открытий. Бердяев предрекает также пятый вариант, когда наступит еще большее овладение силами природы, реальное освобождение труда, подчинение техники духу.

Еще в конце двадцатых годов Бердяев понял значение атомной энергии для преобразования мира. «Если человеку удастся разложить атом и добыть чудовищную энергию в нем заключенную, то это будет не только социальный, но и космический переворот. Человеку дается страшная разрушительная и созидательная власть. И от его Духовного состояния будет зависеть, направит ли он эту власть на созидание или разрушение»28. Вот почему в космическую эру необходима новая духовность. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012