Творцы русской идеи

Глава седьмая. Религиозный натурализм (Розанов)

Итак, пред нами «поток сознания». Одновременно это «поток переживаний». Розанов был недоволен рецензентами «Уединенного», за то, что они приписывали ему «демонизм», но не заметили главного — интимности. Это боль: какая-то беспредметная, беспричинная, почти непрерывная. У Розанова, по собственному признанию, — «фетишизм мелочей»25, и поскольку в этом «мимолетном» читатель находит не только нечто удивительно знакомое, но содержательные обобщения, он внимателен к прозе Розанова. В «Уединенном» появляется отсутствовавшее ранее у Розанова лирическое начало, но философское не исчезает, перед нами — лирико-философская проза.

Случайное — форма проявления необходимости, после Гегеля это аксиома, и чтение розановских фрагментов лишний раз убеждает в правоте диалектики. Сначала любуешься только мастерски найденным словом, но потом видишь, какое глубокое и своеобразное содержание оно несет. Через все, представленное автором, через его случайные бытовые заметки встают две проблемы, уже названные выше. Одна из них — судьба русского человека. Другая — соборная судьба России. Розанов предрекает стране тяжелые бедствия, но это его родина, его мать, от которой нельзя отречься, которую он будет любить, что бы с ней ни произошло. Быт перерастает в бытие, в сущность.

Успех нового жанра подвиг автора на продолжение «Уединенного». Так появились «Опавшие листья» — две части («Короб первый» и «Короб второй»). На этом дело не кончилось. В архиве Розанова сохранились четыре неизданных сборника фрагментов: «Мимолетное», «В Сахарне», «После Сахарны», «Последние листья». Отрывки из «Мимолетного» публиковались в «Новом журнале» (США), «Литературной учебе», ежегодниках «Контекст» и «Опыты».

«Мысль изреченная есть ложь», — полагал Федор Тютчев. Розанов иначе: «Всякое движение мысли у меня сопровождается выговариванием. И всякое выговаривание я хочу непременно записать»26. Вот откуда взялось «Уединенное». Вполне возможно, что он записывал «для себя», не думая о читателе. Автор сначала сам заглянул в свою творческую мастерскую, а затем приоткрыл дверь туда и перед читателем. Розанов пытается «остановить мгновение», схватить, увековечить миг творческого бытия. При этом он обнажает себя до предела.

О чем он думает за нумизматикой? (Коллекционирование древних монет было любимым занятием, как мы теперь сказали бы, «хобби» Розанова.) Да, все о том же — о своем народе. «Сам я постоянно ругаю русских. Почти только и делаю, что ругаю... Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает. Между тем я бесспорно и презираю русских. Аномалия»27. По дороге на Волково кладбище: «...Русская жизнь и грязна и слаба, но как-то мила»28.

В «Уединенном» и «Опавших листьях» Розанов предстает во всех знакомых нам противоречиях. «Кто любит русский народ — не может не любить церкви. Потому что народ и его Церковь — одно. И только у русских это одно»29. Несчастный, зачем же ты посягал на национальные святыни? «Запутался мой ум, совершенно запутался... Всю жизнь посвятить на разрушение, что одно в мире люблю: была ли у кого печальнее судьба?»30 Жребий действительно жалкий и трагический. С каким ухарством выхваляется он небрежением морали: «Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали. Миллион лет прошло, пока душа моя была выпущена погулять на белый свет; и вдруг бы я ей сказал: ты, душенька не забывайся и гуляй "по морали". Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй, добренькая, гуляй, как сама знаешь. А к вечеру пойдешь к Богу»31. Но ведь вечер не за горами: «Только в старости узнаешь, что "надо было хорошо жить"»32. К старости начинает томить неправедная жизнь, особенно мысль о том, что не сделал должного. И Розанов уже полон недовольства самим собой. «Что-то противное есть в моем слоге... Противное это в каком-то самодовольстве. Даже иногда в самоупоении... Поистине только тот "писатель", кто чист душой... Чистый — вот Пушкин»33.

Розанова мучают религиозные сомнения: в Бога он верит, а вот к Христу его «нужно привести». Он все чаще думает о смерти, боится ее. Смерть не страшна тому, кто верит в бессмертие.

«Но как ему поверить? Христос указал верить. Но как я поверю в Христа?
Значит, главное в испуге моем — неверие в Христа»34.

Внутренний автопортрет Розанова был бы существенно не полон без характеристики его отношения к социализму. В свое время философы Николай Бердяев и Семен Франк в сборнике «Вехи» упрекали социалистов за их стремление перераспределить произведенные богатства, в то время как задача состоит в том, чтобы увеличить производство. По Розанову, революция грозит всеобщим бездельем. «И думается: "социальный вопрос" не есть ли вопрос о девяти дармоедах из десяти, а вовсе не о том, чтобы у немногих отнять и поделить между всеми. Ибо после дележа будет 14 на шее одного трудолюбца и окончательно задавят его»35. Существующий строй рухнет с неизбежностью. «...Победа революционеров, или их пятидесятилетний успех основывается на том, что они — бесчеловечны, а "старый строй", которого — "мерзавца" — они истребляют, помнит "крест на себе" и не решается совлечь с себя образ человеческий»36.

Розанов положил полвека на смятение умов и господство насилия. А затем? «Социализм пройдет как дисгармония. Всякая дисгармония пройдет. А социализм — буря, дождь, ветер...

Взойдет солнышко и осушит все. И будут говорить, как о высохшей росе:
Неужели он (соц.) был? И барабанил в окна град: братство, равенство, свобода?
О да, и еще скольких этот град побил!
Удивительно. Странное явление. Не верится. Где бы об истории его почитать?»37

 

 

Розанов дожил до революции. Газета «Новое время», гонорарами которой он кормился, была закрыта. Писатель вместе с семьей переехал в Сергиев Посад, где жил в это время его друг П. Флоренский. Здесь он начал издавать (с ноября 1917 года) отдельными выпусками «Апокалипсис нашего времени». Всего вышло десять брошюр. Это — «лебединая песнь», предсмертные конвульсии писательского таланта, потрясенного тем, что его предсказания сбылись.

При том, что самому Розанову «повезло». Голод и холод — единственные муки, которые ему пришлось принять. А вот его коллегу по «Новому времени», талантливого публициста монархического направления Михаила Меньшикова, ждала куда более страшная участь. Меньшиков уехал из Петербурга на Валдай, хотел укрыться в Саратовский губернии, но на Валдае его схватили. «Суд» состоял в объявлении приговора — казнь «за неповиновение Советской власти», неизвестно в чем выразившееся. Меньшикова застрелили на глазах его малолетних детей38. Вскоре после этого прошел слух о расстреле Розанова.

«Апокалипсис нашего времени» — повествование о хозяйственном и моральном развале России. Розанов потрясен услышанным рассказом о том, что один «серьезный такой старик» выразил пожелание, чтобы с бывшего царя сорвали кожу «ленточка за ленточкой». В годы французской революции Кант был в ужасе от казни короля по приговору Конвента. Что бы он сказал по поводу екатеринбургского убийства не только бывшего монарха, но и его детей и приближенных.

Действительно... Апокалипсис: впрочем, в полном соответствии с новой, «классовой моралью», которая оправдывает любое кровавое насилие, если оно идет «на пользу дела».

Розанов в бедственном положении. Он обращается в своем произведении с воплем о помощи — ко всем, кто чем может. И помощь приходит. Горький прислал две тысячи рублей. Шаляпин выслал деньги, но они пришли поздно — когда писателя не стало. Друзья выхлопотали ему постоянное пособие от Комиссии по улучшению быта ученых.

Последние письма Розанова трагичны39. Именно в это время его волнуют не только судьбы родного народа, но человечества в целом. Розанов воспроизводит мысль П. А. Флоренского о грядущем преобразовании человека: «...В самом непродолжительном времени наступят величайшие перемены в душе человеческой и м<ожет> б<ыть> начнут рождаться люди, которые не будут просто есть...»40 Розанов видел в этом не совершенствование, а упадок человека. В качестве причины он называл засилье атеизма, к которому неизбежно ведет христианство, недооценивающее телесность. Дело в том, что расслаивается самый мир на мир'ное и над'мир-ное, Вселенское и Сверхвселенское, и над' и сверх' стало побеждать под' и вниз'. «...Явно мир распадается, разлагается, испепеляется... Это так страшно, так ново, особая космогония Христа или точнее полная а'космичность, что мы можем только припомнить, что в предчувствиях всех народов и р<елигий> действительно полагается, что "миру должен быть конец", что "мир несовершен"... Христос уносит нас в какую-то Вечную ночь, где мы будем "с Ним наедине". Но я просто пугаюсь, в смертельном ужасе, и говорю: — я не хочу!»41.

Розанов — философ плоти. Чувствуя приближение смерти, он осмысляет это как вселенскую катастрофу, его последние помыслы обращены на то, чтобы продлить и облегчить свое земное существование. Одно из писем, продиктованное незадолго до кончины, предельно выразительно:

МОЯ ПРЕДСМЕРТНАЯ ВОЛЯ

10 января 1919 Я постигнут мозговым ударом. В таком положении я уже не представляю опасности для Советской Республики. И можно добиться мне разрешения выехать с семьей на юг.
Веря в торжество Израиля, радуясь ему, вот что я придумал. Пусть еврейская община в лице московской возьмет половину права на издание всех моих сочинений и в обмен обеспечит в вечное пользование моему роду племени Розановых частною фермою в пять десятин хорошей земли, пять коров, десять кур, петуха, собаку, лошадь, и чтобы я, несчастный, ел вечную сметану, яйца, творог и всякие сладости и честную фаршированную щуку.
Верю в сияние возрождающегося Израиля, радуюсь ему.

Василий Вас. Розанов42.

В этом документе не только отчаяние голодающего, но полное непонимание сложившейся ситуации. Наивна прежде всего уверенность, что апокалипсические времена уважают авторское право. В новых условиях творчество Розанова уже ничего не стоило. Его не только полностью прекратили издавать, но само имя его постарались вытравить из русской памяти. Столь же наивно отождествление советской власти с еврейской общиной. Розанов знал, откуда ему может грозить опасность, он славословил тех, на кого нападал в былые времена, и старался заключить с ними взаимовыгодную, по его мнению, сделку.

Розанов предрекает (и опять это полная потеря ориентировки) завоевание России Германией: Вильгельм захватит Москву и дойдет до Волги. Впрочем, «под немцами нам будет лучше. Немцы наведут у нас порядок»43. Именно так написано в его «Апокалипсисе...».

Здесь же истолкование последней евангельской книги, отличающееся, однако, от традиционного. В «Откровении святого Иоанна Богослова» русская религиозная философия видела не описание «конца всего сущего», как считал Кант. Ибо грядет второе пришествие Христа. Он будет судить мир, неся благодать жаждущим и страждущим.

Николай Федоров толковал евангельский Апокалипсис как предупреждение человечеству. Он был уверен, что людей ждет преображение. «Новая земля и новое небо» — это новая вселенная, где человек, преодолевший силою знания и могуществом техники смерть, воскресивший всех умерших, выступает как невиданный доселе фактор космического развития. Николай Бердяев и Сергей Булгаков принимали федоровскую трактовку Апокалипсиса как предостережение, но считали, что преображение мира будет достигнуто не деятельностью людей, а за счет высших предначертаний.

У Розанова все иначе. Он считает, что «Откровение святого Иоанна Богослова» не христианская, а противохристи-анская книга. Это ему импонирует. Сам он отрекается от Христа, не считает его Богом: Бог плодороден, а Христос — внебрачное дитя, не основал семьи, не оставил потомства.

Павел Флоренский объяснял позицию Розанова складом его характера и свалившимися на него трудностями. «...Если бы его приютил какой-либо монастырь, давал бы ему вволю махорки, сливок, сахару и пр. и пр., и главное щедро топил бы печь, то, я уверяю, Василий Васильевич с детской наивностью стал бы восхвалять не этот монастырь, а по свойственной ему необузданности обобщений, чисто детских индукций — все монастыри вообще, их доброту, их человечность, христианский аскетизм и т. д. Но вот приехал Василий Васильевич в Посад. Его монастырь даже не заметил, — конечно! — в Посаде выпали на долю Василия Васильевича все те бедствия, которые в гораздо большей степени в это же время выпали бы в СПб., в Москве и всюду. Нахолодавшись и наголодавшись, не умея распоряжаться ни деньгами, ни провизией, ни временем, этот зверек-хорек, что ли, куничка или ласка, душащая кур, но мнящая себя львом или тигром, все свои бедствия отнес к вине Лавры, Церкви, христианства и т. д., включительно до Иисуса Христа»44.

Умер Розанов, однако, примиренный с Церковью. «Четыре раза он причащался, — описывала дочь Розанова кончину своего отца, — один раз его соборовали я три раза читали отходную, во время которой он и скончался. За несколько минут до смерти ему положили пелену, снятую с мощей преподобного Сергия, и он тихо, тихо заснул под ней»45. Флоренский был с ним почти до последней минуты. Случилось это утром 23 января (5 февраля) 1919 года.

* * *

В заключение коротко об одном примечательном эпизоде, очевидцем которого мне пришлось быть. 1964 год. Международный гегелевский конгресс в Зальцбурге. Советская делегация в числе прочих представила доклад о русском гегельянстве. Докладчик (доктор философии, профессор, его нет в живых, фамилию называть не стану) бодро называл имена Виссариона Белинского, Александра Герцена, Николая Чернышевского и Дмитрия Писарева, изложил основное, что ему было известно о них, и покинул кафедру. Вопросов не возникло: всем все было ясно. В прениях выступил молодой человек — студент из Мюнхена. Он сказал, что удивлен, как русские себя обкрадывают. Русская философская культура, в том числе и та, что развивалась в русле идей Гегеля, гораздо богаче, чем было сказано. Юноша назвал Владимира Соловьева, Николая Федорова, показал прекрасное знание текстов. Сам он не философ, а филолог, пишет работу о Василии Розанове. Недавно был в Москве, работал в архиве, где хранятся розановские бумаги, к которым никто никогда не прикасался. Докладчик наш был в смущении. Как выяснилось, о Владимире Соловьеве он знал только то, что тот «мистик», Павел Флоренский — «реакционный поп», произведения их он не читал, а имена Федорова и Розанова слышал впервые. Это было в последний год хрущевской «оттепели». Предстоял еще длительный застой, когда полностью предавали забвению отечественную культурную традицию. Теперь все это позади.

Я перелистываю книгу В. Зеньковского, подаренную мне мюнхенским студентом. Отсюда я заимствовал характеристику Розанова как религиозного натуралиста: «В Розанове с чрезвычайной силой, дерзко и буйно, а в то же время глубоко и серьезно прорвался религиозный натурализм. Выросший в атмосфере православия и частью души остававшийся верным ему навсегда, Розанов поднимает бунт против всего того, что умаляет и унижает "естество". Глубокое ощущение святости "естества" у него уже христианское, уже все пронизано лучами той радости, которая зазвучала для мира в ангельской песне: "...на земле мир, в человецах благоволение". Тайна Боговоплощения есть главное событие в Новом Завете, которое никогда для Розанова не тускнело, — но дальше этого он религиозно не пошел, он не вмещает тайны Голгофы и в сущности не знает Воскресения: ему дорого бытие, как оно есть, до своего преображения. Розанов, хотя и остается таким образом внутри христианства, но в то же время он включает его в себя неполно. Церковь и мир соединены для Розанова лишь в первом ангельском благовестии — от которого он не отходит, но — они глубоко разъединены для него в своем историческом раскрытии. Розанов не сразу сознал те диссонансы, которые он носил в своей душе; долгое время он связывал их с исторической драмой христианства — с расхождением Запада и Востока, но постепенно стал чувствовать единство исторического христианства в отношении к мучившим его диссонансам — и, оставшись при Новом Завете, он шел напряженно и мучительно к отвержению Церкви. У Розанова спасенная и благословенная уже природа восстает против идеи креста; глубочайший и тончайший натурализм, дыхание которого вообще проникает нередко в православие в силу его космизма, его направленности к идее преображения мира — завладевает Розановым с необычайной силой»46.

Историк русской Церкви Г. Флоровский возражает Зень-ковскому: «Натурализм Розанова никак нельзя назвать "христианским", да и может ли быть христианский натурализм? Розанов приемлет мир, как он дан, не потому ведь, что он уже спасен, но потому, что он и не нуждается в спасении, — ибо само бытие добро зело, вот это "сырое вещество земли". И именно этот не преображенный мир так Розанову дорог, что ради него он отвергает Иисуса»47.

Дело не в терминологии. («Назови хоть горшком...») При всем своем своеобразии Розанов не выпадает из плеяды русских идеалистов. Он только дает новый — яркий тон той многообразной духовной радуге, что раскинулась над Россией на рубеже веков и получила название религиозно-философского ренессанса. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012