Творцы русской идеи

Глава седьмая. Религиозный натурализм (Розанов)

Василий Васильевич Розанов (1856—1919) стоит особняком. Он не сочинял радужных космических утопий о преображении человечества и Вселенной. Он чувствовал приближение «конца истории» и страшился его. Говорили, что он едва верил в православного Бога. Но именно он с удивительной полнотой подметил трагические стороны бытия русского народа в целом и мельчайшей частицы его соборности — семьи, индивидуальной, интимной жизни, неповторимой, необъяснимой, неизведанной. Русская идея без него неполна, тускла, безжизненна. Именно он схватил ее суть.

Максим Горький писал В. Розанову в апреле 1912 года: «Только что приехал из Парижска — города, где все люди искусно притворяются весельчаками, — нашел на столе "Уединенное", схватил, прочитал раз и два, насытила меня Ваша книга, Василий Васильевич, глубочайшей тоской и болью за русского человека, и расплакался я, — не стыжусь признаться, горчайше расплакался. Господи помилуй, как мучительно трудно быть русским»1.

В. В. Розанов — антипод Федорова. Можно подумать, что эскапады Федорова против половой любви были направлены по адресу Розанова. Младший современник Федорова Розанов начинал, как и Федоров, учителем в провинциальных городах, затем постепенно приобрел известность, сотрудничая в столичной прессе, перед Первой мировой войной стал модным писателем.

Розанов — религиозный мыслитель. Но, как Федоров и Соловьев, он неортодоксален. В давние времена его обвинили в ереси, пришлось ему тогда плохо. Современность то-лерантна, и вот в церковных кругах найден оправдательный термин — религиозный натурализм: Розанов — теоретик человеческого естества в первую очередь семейной (и, соответственно, половой) жизни. Другая особенность Розанова, создавшая ему популярность, — еще раз подчеркнем, — удивительная чуткость к национальным, преимущественно русским проблемам, к жизни простой русской семьи.

Василия Розанова возвратили русскому читателю. «Властитель дум» в начале века, он попал под запрет после революции 1917 года; его не только не печатали, но едва-едва упоминали. Между тем Розанов уникален. Неповторим его необычный талант, неповторима его удивительная саморазорванность, как бы выражающая антиномичность русской жизни, русского национального характера. «Один из крупнейших мыслителей русских» (М. Горький), он не скрывал своей антипатии к делу мысли, к науке. Выдающийся стилист, он испытывал определенную неприязнь к искусству слова. Враг социальных потрясений, он признавал, что «революция права»; юдофил, он легко превращался в юдофоба и наоборот; религиозный человек, не страшился богохульства; моралист, выступал против нравственности («я даже не знаю, через ять или через e пишется нравственность»)2. Таков Розанов. Весь сотканный из противоречий. И не наша задача рвать эту ткань, указывать на «ошибки», обличать в непоследовательности, сглаживать шероховатости, тем более — делать купюры, как это было принято совсем недавно под бдительным оком идеологической цензуры. Нам он нужен без прикрас. О Розанове говорили, что он пишет обеими руками — левой и правой, публикуясь и в революционной, и в консервативной прессе. Пусть предстанет он перед нами цельным, а не только с одного (левого или правого) бока. И ценим мы его не за метания и парадоксы, а за нечто последовательное и постоянное, неистребимое — любовь к России и русскому человеку.

Розанов писал о России в период начавшегося упадка страны. Позади осталась блистательная эпоха века Просвещения и классики, надвигались на Россию бедствия, чудовищные войны и самоистребление, апокалипсис, который он предугадал, а затем и живописал. И чем горше рисовалась ему судьба родины, тем острее он переживал свою сопричастность ей. До глубины души возмущала его ставшая уже тогда модной манера поносить родную страну: «У француза «chere France», у англичан — «старая Англия», у немцев — «наш старый Фриц», только у прошедшего русскую гимназию и университет — «проклятая Россия»3. Для Розанова Россия — мать, и чем ей хуже, тем больше она нуждается в заботе и любви. «Счастливую и великую родину любить не велика честь»4. Ты полюби ее тогда, когда она слаба, унижена, порочна. Впрочем, когда с Россией приключилась беда, у Розанова тоже вырвалось: «проклятая Россия», но он тут же поправился — «благословенная Россия». А перед этим он попытался объяснить, в чем дело: «Россию подменили. Вставили на ее место другую свечку. И она горит чужим пламенем, чужим огнем, светится не русским светом и по-русски не согревает комнаты.

Русское сало растеклось по шандалу. Когда эта чудная свечка выгорит, мы соберем остатки русского сальца и сде-
лаем еще последнюю русскую свечку. Постараемся накопить еще больше русского сала и зажечь ее от той маленькой. Не успеем — русский свет погаснет в мире.

До какого предела мы должны любить Россию?.. До истязания самой души своей... Любовь к родине чревна»5.

Эти слова он писал в те дни, когда создавал «Апокалипсис нашего времени». Потом Н. Бердяев назовет «малым Апокалипсисом» то, что обрушилось на нашу страну. Розанова Бердяев чтил необычайно: «В. В. Розанов один из самых необыкновенных, самых оригинальных людей, каких мне в жизни приходилось встречать. Это настоящий уникум. В нем были типические русские черты, и вместе с тем он не был ни на кого похож... По внешности, удивительной внешности, он походил на хитрого рыжего костромского мужичка... Литературный дар его был изумителен, самый большой дар в русской прозе»6. Для сравнения характеристика Л. Троцкого: «Розанов был заведомой дрянью, трусом, приживальщиком, подлипалой»7. Немудрено, что после Октября 1917 года стали ходить слухи о расстреле Розанова.

Розанов погиб не от чекистской пули, а от инсульта. Нищета, в которой он оказался, постоянный голод и холод ускорили конец. Розанова не стало 23 января 1919 года. Похоронили его в Черниговском скиту (Сергиев Посад) рядом с могилой другого русского философа — Константина Леонтьева. Через несколько лет скит был уничтожен, кладбище срыто и превращено в свалку.

Василий Розанов родился 20 апреля 1856 года в Ветлуге (Костромская губерния) в семье лесничего, рано скончавшегося и оставившего вдову с восемью детьми и скромной пенсией. Будущий писатель рос в бедности. Гимназистом, как вся молодежь того времени, он пережил увлечение Дмитрием Писаревым, Миллем, Боклем. Затем, однако, возненавидел позитивизм: «Никогда моя нога не будет на одном полу с позитивистами, никогда!»8 Новое увлечение (на всю жизнь!) — Федор Достоевский. Сочеталось оно, правда, порой с весьма нелестными высказываниями: «Достоевский, как пьяная, нервная баба, вцепился в "сволочь" на Руси и стал ее пророком»9.

Видимо, отдавая дань преклонения Достоевскому, влюбился он в Аполлинарию Суслову, женщину значительно старше себя, и, еще студентом будучи, женился на бывшей возлюбленной великого писателя. Это было в 1880 году. Брак не сложился. Через шесть лет Розанов снова один. Учительствует в Брянске, Ельце, Костроме. Суслова покинула его, но развода не дала, поэтому новый брак был «гражданским», дети (пятеро) — «незаконными».

В Ельце среди учеников оказался будущий писатель Михаил Пришвин. В автобиографическом романе «Кащеева цепь», описывая свои детские годы, Пришвин набросал выразительный портрет учителя географии по прозвищу Козел, в котором угадываются черты Розанова. «...Как всегда очень странный, пришел в класс Козел; весь он был лицом ровно-розовый, с торчащими в разные стороны рыжими волосами, глаза маленькие, зеленые и острые, зубы совсем черные и далеко брызгаются слюной, нога всегда заложена за ногу, и кончик нижней ноги дрожит, под ней дрожит кафедра, под кафедрой дрожит половица. Курымушкина парта как раз приходилась на линии этой дрожащей половицы, и очень ему было неприятно всегда вместе с Козлом дрожать весь час.

  • Почему он Козел? — спросил Курымушка. Ахилл ответил:
  • Сам видишь, почему: козел.
  • А географию он, должно быть, знает?
  • Ну, еще бы! Это самый ученый: у него есть своя книга.
  • Про Америку?
  • Нет, какая-то о понимании, и так, что никто не понимает, и говорят, — он сумасшедший.
  • Правда, какой-то чудной. А что не понимают, мне это нравится...»

 

 

Учитель географии спас Мишу Пришвина от изгнания из гимназии. Но в другом случае сам настоял на его исключении. Много лет спустя встретились они в Петербурге на заседании Религиозно-философского общества, и Розанову, уже признавшему литературный талант Пришвина, пришлось при свидетелях каяться и просить прощения10.

Непонятная книга о понимании, упомянутая в романе Пришвина, не выдумка. Литературный первенец Розанова так и назывался «О понимании». Примечательна судьба этого капитального труда. В любой другой европейской стране такая книга принесла бы известность автору, открыла бы путь в профессуру и наверняка стала бы определенной вехой в развитии теоретической мысли. Не так на Руси... Непонятная (а может быть, и непрочитанная) книга была осмеяна рецензентами за «гегельянство» и осталась в истории русской философии просто незамеченной. О ней вспоминают биографы Розанова как о курьезном эпизоде в жизни писателя. Историки проблемы понимания (такая проблема, как известно, в теории познания существует) о ней молчат, ибо просто не в курсе дела. Между тем К. Леонтьев, один из крупнейших наших философов, был высокого мнения о труде Розанова. «Ново во многом», — писал он автору11. Понимание, по Розанову, должно преодолеть ограниченность науки и абстрактной философии, «стать полным органом разума». Обвинения в гегельянстве несостоятельны, для Гегеля наука и философия тождественны и ограничиваются сферой логического мышления. Ориентиром для Розанова, по его собственному признанию, служит «гениальный Шеллинг». Из русских авторов можно назвать Владимира Соловьева, который в 1877 году начал публикацию работы, весьма близкой по духу Розанову, — «Философские начала цельного знания». Подзаголовок работы Розанова гласит: «Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки как цельного знания». Остаток нераскупленного тиража философской книги был возвращен автору и продан на макулатуру. Свыше ста лет эта книга не переиздавалась12. А жаль: Розанов ценил ее до последних дней своей жизни.

Историка отечественной мысли может заинтересовать постановка Розановым столь важной для русской философии проблемы Космоса, которой в трактате «О понимании» посвящено несколько глав. Космос, правда, здесь резко противопоставлен миру человека, но само это сопоставление вело в дальнейшем к поискам их взаимной связи и зависимости.

И еще одна деталь. Молодой Розанов написал обо всем, что было предметом его раздумий. Не мог он обойти молчанием и главное достояние родной культуры — словесность. В книге «О понимании» много тонких наблюдений и глубоких мыслей о творчестве Достоевского. Он отмечал, в частности, что «В "Легенде о Великом Инквизиторе", этом глубочайшем слове, какое когда-либо было сказано о человеке и жизни, так непостижимо слился ужасающий атеизм с глубочайшей, восторженной верой»13. Такое слияние двух взаимоисключающих начал — веры и неверия — было ведомо и Розанову. В приведенной цитате — заявка на книгу, которая принесла автору известность: «Легенда о Великом Инквизиторе Федора Достоевского. Опыт исторического комментария». Эта работа впервые появилась в 1891 году на страницах журнала «Русский вестник», а через три года — отдельной книгой.

Теперь на Розанова обратили внимание. Николай Страхов помог ему перебраться в Петербург и получить должность в столице. Владимир Соловьев откликнулся положительной рецензией на новую работу Розанова «Место христианства в истории». Она важна для характеристики и Соловьева, и Розанова. «Эта брошюра обращает на себя внимание и отдельными прекрасными страницами, и общею мыслью автора, который очень своевременно напоминает нам истину единства человеческого рода и... всемирной истории. В последнее время, как известно, печальный факт национальной розни возводится в принцип некоторыми модными теоретиками, утверждающими, что человечество есть пустое слово, а существуют лишь отдельные племенные типы. Автор начинает с характеристики двух исторических племен, арийского и семитического, чтобы показать потом, что вселенский идеал человечества и окончательная задача всемирной истории предполагает синтез арийского и семитического духовных начал, которые в этом своем единстве должны приобщить к себе и другие народы... Этот синтез совершался вопреки иудейскому исключительному национализму, который погубил еврейство политически, но не помешал ему дать миру христианство. По поводу молитвы Ездры автор указывает, что падение Иерусалима "было наказанием не за частные грехи отдельных людей, но за грех, общий всему Израилю, за грех его перед другими народами, о которых он забыл, которых он не хотел приобщить к своему избранию..." Эту старую истину хорошо было лишний раз напомнить...»14

Вскоре, однако, произошла размолвка между двумя философами. Соловьев назвал Розанова «Иудушкой», тот ответил веером не менее обидных эпитетов. Причиной столкновения послужило опрометчивое высказывание Розанова в пользу религиозной нетерпимости, навеянное его безусловным убеждением в правоте православия. Потом оба неоднократно выясняли отношения, объяснялись во взаимной симпатии. «Я верю, что мы братья по духу»15 — эти слова из письма Соловьева Розанову как нельзя лучше передают суть их отношений.

Убежденность в правоте православия Розанов почерпнул у Достоевского, перед которым преклонялся и Соловьев. Вслед за Соловьевым Розанов попытался дать философский анализ творчества великого писателя. Розановская «Легенда о Великом Инквизиторе» начинается с рассмотрения главного вопроса православной (и вообще христианской) философии — о бессмертии человека. «Жажда бессмертия, земного бессмертия есть самое удивительное и совершенно несомненное чувство у человека. Не от того ли мы так любим детей, трепещем за их жизнь более, нежели за свою, увядающую, а когда имеем радость дожить до их детей — привязываемся к ним сильнее, чем к собственным. Даже в минуту совершенного сомнения относительно загробного существования мы находим здесь некоторое утешение. "Пусть мы умрем, но останутся дети наши, а после них — их дети", — говорим мы в своем сердце, прижимаясь к дорогой нам земле»16. Это крайне важное место в рассуждениях Розанова, здесь находит свое объяснение культ семьи и деторождения, столь характерный для него.

Другой вид бессмертия — жизнь духа, жизнь «в своих произведениях». Меньше всего Розанова устраивает то, что обещает церковь: «...Это жизнь какая-то совсем особенная, слишком абстрактная для наших живых желаний, несколько холодная и призрачная. Вот почему человек так прилепляется к земле, так боязливо не хочет отделиться от нее». У Павла Флоренского, видимо, были все основания отказать Розанову в ортодоксальной религиозности. «Существо его — богоборческое; он не приемлет ни страдания, ни лишений, ни смерти, ему не надо искупления, не надо и воскресения, ибо тайная его мысль — вечно жить, и иначе он не воспринимает мира»17. Да и сам Розанов признавался Бердяеву, что верит не в Христа, а в... Озириса.

Действительно, в Розанове есть что-то от язычества, от ветхозаветного культа плоти. Его называли «русским Фрейдом». Как и венский врач, он стремился объяснить половым инстинктом многое в человеческой жизни. Многое, но не все. Не просто половое влечение, но пол как основа семьи — вот главное, по Розанову.

До него такой постановки вопроса в русской философии не было. Не было мыслителя, искавшего смысл жизни в неповторимых личных переживаниях. «Смысл не в вечном, смысл в мгновениях», —скажет он впослествии18. И признается: «До встречи с домом "бабушки" (откуда взял вторую жену) я вообще не видел в жизни гармонии, благообразия, доброты. Мир для меня был не Космос, а Безобразие и, в отчаянные минуты, просто Дыра. Мне совершенно было непонятно, зачем все живут и зачем я живу, что такое и зачем вообще жизнь? — такая проклятая, тупая и совершенно не нужная. Думать, думать и думать (философствовать "о понимании") — этого всегда хотелось, это "летело"; но что творится в области действия или вообще "жизни", — хаос, мучение и проклятие... "Как могут быть синтетические суждения a priori": с этого вопроса началась философия Канта. Моя же новая философия жизни началась не с вопроса, а скорее со зрения и удивления, как может быть; как может быть жизнь благородна и в зависимости от одного этого — счастлива; как люди могут во всем нуждаться, в "судаке к обеду", "в дровах к 1-му числу"; и жить благородно и счастливо, жить с тяжелыми, грустными, без конца грустными воспоминаниями; и быть счастливы по одному тому, что они ни против кого не грешат»19.

В этом пассаже нашло отражение не только отличие Розанова от Канта, но всего русского философского ренессанса от предшествующей традиционной, «школьной» мудрости. Не вопрос о знании, не теория поведения, а конкретные поступки, радость и горе от них — вот содержание мудрости. У Розанова это прежде всего его семья, его жена.

Что такое пол? — задает Розанов вопрос и отвечает: «Прежде всего точка, покрытая темнотой и ужасом, красотой и отвращением; точка, которую мы даже не смеем назвать по имени, и в специальных книгах употребляем термины латинского, не ощущаемого нами с живостью языка. Удивительный инстинкт, удивительно это чувство, с которым у человека "прилипает язык к гортани", он не "находит слов", не "смеет" говорить, как только подходит к корню и основанию бытия в себе... Наша одежда есть только развитие половых покровов; удивительны в одежде две черты, две тенденции, два борения: одежда прикрывает — такова ее мысль, но она же и выявляет, обозначает, указывает, украшает — и опять именно пол. Тенденция скрыться, убежать и тенденция выявиться и покорить себе удивительно сочетаются в ней, и собственно обе эти тенденции сочетаются уже в поле. То, что мы именуем в себе половой "стыдливостью", есть как бы психологическое продолжение одежды: мы "стыдливо" затаиваемся в поле, и чем глубже, чем сильнее он выражен, тем деятельнее. Но наравне с этим страхом быть увиденным, раскрыться перед другим, замечательна столь же мучительная жажда пола раскрыться, притянуть к себе, показать себя. Девушка, целомудренно вспыхивающая при взгляде на нее, не захотела бы жить в ту секунду, когда узнала бы, что никогда более никто до могилы на нее уже не взглянет»20. Розанов удивительно подметил и целомудренно выразил антиномию пола: чем жестче запрет, тем сильнее страсть, и мировая культура, накапливая запреты, не устраняла половое влечение, а лишь рафинировала его; снять запреты — значит подорвать веками накопленную культуру отношений между мужчиной и женщиной.

Антиномия пола находит свое решение в браке. Здесь пол «теитизируется», то есть становится божественным. Семья для Розанова — это религия, «самая аристократическая форма жизни»21. Лишенный возможности вступить в «законный» брак, Розанов предлагает считать законным любой брак, любое половое сношение, если в основе его лежит глубокое чувство. Розанов корит Пушкина за то, что тот не поднялся выше расхожей морали его круга и времени. В Бессарабии поэт влюбился в молодую цыганку, но, считая, что она ему не «пара», что увлечение пройдет, предложил табору деньги. В ответ он получил суровую отповедь: девушку можно взять только в жены, но не в любовницы.

Удивительную трактовку дает Розанов библейской заповеди, запрещающей прелюбодеяние. «Никто не обратил здесь внимания на предлог "пре", а в нем-то вся сила. Ведь понимай эту заповедь так, как мы обычно понимаем и как мне бросают ее в лицо, она выражена была бы иначе:

Не убий
Не любодействуй
Не укради...

Но сказано в этом единственном случае с предлогом "пре", то есть "кроме", "опричь", "за исключением". Что это значит? "Не действуй кроме любви", "дел сей заповеди не твори кроме, опричь, за исключением любви", этой мистической утренней зорьки ребенка. Следовательно:

не за плату,
не по корысти,
не по расчету,
не хладно, злобно, равнодушно,
не для физического наслаждения,
но единственно и вечно только во исполнение,
"и к мужу влечение твое" (Бытие, 3),
то есть по любви сотвори дело любви,
"прилепись", слепитесь "два в плоть едину"»22.

Любовь к женщине — любовь к родине. Я уже говорил о проникновенном патриотизме Розанова. В статье «Возле русской идеи» (1911) (речь шла о ней выше) он пишет о своей вере в великое предначертание нашей страны. Упоминается Бисмарк, который в бытность свою прусским послом в Петербурге однажды заблудился на медвежьей охоте. Он был в санях, и возница успокаивал его: «Ничего, выберемся!» Так и произошло... Так произойдет и с Россией, убежден Розанов: какие бы беды ни свалились на страну и народ, они «сдюжат», выйдут из напасти. Иные немцы пренебрежительно отзываются о русских, считают русских мягкими, женственными, только себя «мужчинами», свой характер «железным». Им отвечает Розанов: «"Женственное качество" у русских налицо: уступчивость, мягкость. Но оно сказывается как сила, обладание, овладение. Увы, не муж обладает женою, это только кажется так, на самом деле жена "обладает мужем", даже до поглощения. И не властью, не прямо, а таинственным "безволием", которое чарует "водящего" и грубого и покоряет его себе, как нежность и миловидность. Что будет "мило" мне — то, поверьте, станет и "законом" мне»23. Вот на что не обращают внимания «железные немцы». Бисмарк, правда, составляет в некотором роде исключение. Он не только усвоил русское слово «ничего», произнося его в критических ситуациях. Он был убежден, что «...в сочетании с мужественною тевтонскою расою — они [русские] дали бы или дадут со временем чудесный человеческий матерьял для истории»24.

Этого не понимают и те, кто сегодня живет во власти антирусских настроений. С одной стороны, такие клеймят Россию как «тысячелетнюю рабу», а с другой — бросают ей нелепый и прямо противоположный упрек в шовинизме и угнетении других народов. Им бы почитать Розанова! Как могла «тысячелетняя раба» к началу XX века превратиться в передовую страну Европы, стать мощной хозяйственной и военной державой с высокой вольнолюбивой культурой?

Российская империя создавалась не «железом и кровью» (как империя Бисмарка), не за счет подавления. Русь вообще возникла на Украине («Киев — мать городов русских»); то, что потом произошло, было не присоединением, а воссоединением двух братьев по одной семье. Грузины и армяне искали у русских защиты от мусульманского геноцида. Кавказ был завоеван, но не раздавлен, горцам оставили их веру, язык и обычаи, их не превращали насильственно в русских, хотя русским мог стать каждый по своей воле: для этого достаточно было креститься.

Вернемся, однако, к Розанову. До сих пор мы рассматривали его духовное развитие и современное значение как философа, публициста, литературного критика. До 1911 года никто не решился бы назвать его писателем. В лучшем случае — очеркистом (в молодые годы он опубликовал серию очерков о своем путешествии по Волге — «Русский Нил»). Но вот выходит «Уединенное». Реакция Горького нам известна. Ведущий критик того времени М. Гершензон был в восхищении. Да и сам Розанов считал «Уединенное» лучшим и любимым своим произведением. Заговорили об открытии Розановым нового литературно-философского жанра. Специфика жанра — не просто в исповедальности. Блаженный Августин, Руссо, Толстой — каждый оставил свою «Исповедь», максимальной откровенностью нельзя было удивить. Не нов был жанр и литературных фрагментов: немецкие романтики довели его до совершенства. Но у Нова-лиса и Фридриха Шлегеля каждый фрагмент предельно обдуман и отточен. А тут порой какие-то обрывки мыслей и впечатлений, зарисовки — иногда завершенные, иногда оборванные на полуслове, как бы записанные на ходу, как они пришли в голову. Иногда автор фиксирует и обстоятельства их возникновения, уверяет, что место и обстановка всегда указаны «абсолютно точно» ради опровержения фундаментального положения сенсуализма: нет ничего в интеллекте, чего раньше не было в чувствах. Розанов убежден, что его интеллект живет самостоятельной жизнию, порой даже противодействует им. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012