Творцы русской идеи

Глава шестая. Сильнее смерти (Федоров и его окружение)

Особое значение имеет вопрос о нравственных предпосылках воскрешения. Федоров вводит понятие супрамора-лизма, который есть «...долг к отцам-предкам, воскрешение, как самая высшая и безусловно всеобщая нравственность, нравственность естественная для разумных и чувствующих существ, от исполнения которой, т. е. долга воскрешения, зависит судьба человеческого рода...

Супраморализм — это не высшая только христианская нравственность, а само христианство, в коем вся догматика стала этикою (догматы заповедями), и этикою, неотделимою от знания и искусства, от науки и эстетики, которые должны сделаться, стать орудиями этики...»20

Центральная категория этики — добро, что это такое? В труде Соловьева «Оправдание добра» последнее выглядит только как отрицание порока, то есть чисто негативно. Федоров пытается дать положительное определение добра. «Добро есть сохранение жизни живущим и возвращение ее теряющим и потерявшим жизнь»21. Подобная дефиниция не устроила бы Соловьева как раз из-за отсутствия в ней нравственной оценки живущего. Праведник и злодей здесь на равных. Соловьев, вначале восторженно принявший учение Федорова, затем разошелся с ним.

Основание добра — любовь. Здесь Федоров и Соловьев едины. Только для Федорова главное — любовь к «отцам». Он предлагает даже взаимную любовь в браке и любовь к детям трансформировать в любовь к родителям. «Брак, основанный на любви к родителям, имеет главной целью уже не рождение, а воскрешение, и такой брак (с целью воскрешения) имеет решительную всеобщность; ибо нет людей, у коих не было бы родителей, тогда как неимение детей — явление возможное и не очень редкое»22. Идеал Федорова — положительное целомудрие (отрицательное целомудрие — аскетизм, монашество). «Положительное целомудрие — это не оборонительная война, а наступательное действие против того духа чувственности, т. е. пожирания и слепой производительности, который был обожаем в древности, который и ныне боготворится под видом ли "материи", "бессознательного", "воли", или, точнее, похоти»23.

Апологет общности, борец с индивидуализмом, Федоров оставался одиноким мечтателем. «Он много и настойчиво говорил о "соборности". Но сам он был человек уединенный. И эта уединенность, это духовное одиночество принадлежит к самому интимному строю его мысли. В учении Федорова, как и в самой его личности, было очень много от XVIII века. Он архаичен в своем опыте и мировоззрении, у него каким-то странным образом оживает весь этот слишком благодушный, невозмутимый и счастливый оптимизм Просвещения... Федоров был мыслитель острый и тонкий. Он умел вскрывать подлинные апории и ставить решительные вопросы. Но в его ответах есть какая-то рассудочная упрощенность... Да, конечно, он всегда возражал против отвлеченной теории и сам притязал строить философию дела, философию проективную. Но именно в этом его "проекти-визме" мечтательство и сказывается всего острее. Одинокая мечта об общем деле — вот основной паралогизм философии Федорова»24.

Строго говоря, Федоров не был столь одинок в своих умонастроениях. Не говоря о том почитании, которым он был окружен при жизни, мы можем найти ряд оригинальных мыслителей, оставшихся неизвестными, но удивительным образом передававших духовные искания эпохи. Таков, в частности, А. В. Сухово-Кобылин, известный драматург и до последнего времени совершенно неизвестный как выдающийся мыслитель. С. Г. Семенова опубликовала интереснейшие фрагменты его рукописей, в которых история человечества предстает как космический процесс, результатом которого является претворение человеческого разума в божественный. Сухово-Кобылин видит во всемирно-историческом процессе три следующих момента.

«Первый момент есть теллурическое или земное человечество, заключенное в тесных границах нами обитаемого земного шара.

Второй момент — солярное человечество, т. е. то, которое является как всекупота обитателей нашей Солнечной системы.

Третий момент — сидерическое, или всемирное, человечество, т. е. вся тотальность миров, человечеством обитаемых во всей бесконечности Вселенной»25.

Ни один из русских идеалистов после кончины не получил столь живого посмертного отклика, как скромный библиотекарь Румянцевского музея. Возникает целое идейное движение последователей «московского Сократа». В 1914 году выходит «федоровский» сборник «Вселенское дело», открывавшийся многозначительным призывом: «Смертные всех стран... объединяйтесь!»

В пореволюционные годы федоровское движение не только не заглохло, несмотря на официальное непризнание, но получило новые импульсы: после победы Октября казалось все возможным — и преодоление земного тяготения и самой смерти. Когда умер Ленин, его тело не было предано земле не только в целях поклонения, но и с учетом возможного воскрешения26. Официально об этом не говорили, но такова была позиция многих видных коммунистов

В середине 1920-х годов в Москве распространялись рукописные «Тезисы о тайне беззакония», в которых содержался призыв преодолеть пассивное отношение к смерти. Авторами тезисов были А. Горский и Н. Сетницкий. Главная работа А. Горского «Огромный очерк» также осталась неопубликованной. Эта работа содержала попытку объединить идеи Федорова с модным тогда фрейдизмом. Энергия пола, по мнению Горского, может быть трансформирована в силу, способную продлить жизнь человека до бесконечности. Горский предвосхитил некоторые идеи немецкого психоаналитика В. Райха. В одной из работ Н. Сетницкого прослежена связь федоровского учения о русской идее как «предуказанного нам преобразования мира»27.

В 1924 году в Москве вышла книга «Овладение временем». Ее автор В. ГГ. Муравьев (1884—1932), исходя из теории относительности, пытался обосновать возможность управления временем и победы над смертью. «Всякий человеческий акт, стремящийся быть разумным, есть восстание против смерти»28. Советский служащий Муравьев, издавший книгу в государственном издательстве, не мог прямо сослаться на Федорова. Но в одном из примечаний к книге читаем: «Переход истории в астрономию (в виде практической космической деятельности людей) составляло предмет размышлений Н. Ф. Федорова, возлагавшего большие надежды на развитие техники в этой области»29.

Муравьев — потомок старинного дворянского рода, талантливый дипломат, демократ по убеждениям. Он принял советскую власть, видя в ней шаг к «космической революции». Своему единомышленнику (Н. Сетницкому) Муравьев писал: «Вы помните наши разговоры и тот парадоксальный вывод, к которому мы пришли, что революция для нас недостаточно революционна, что она слишком замыкается на общественных задачах, тогда как мы хотели бы мировой, космической революции»30.

Муравьев (как Горский и Сетницкий) погиб в сталинских лагерях. Сейчас, много лет спустя, мы читаем его незавершенные рукописи (подготовленные к печати Г. Аксеновым) как выдающийся памятник русской мысли, раздавленной коммунистическим режимом. Этюд «Внутренний путь»: «В минуты, когда внешняя жизнь выпускает нас из своих цепких объятий и мы получаем возможность сосредоточиться и уйти в себя, перед нами неизбежно встают вопросы, которые лучше всего назвать "последними вопросами". Тогда мы думаем о ценностях и смысле жизни, о загадке нашего появления в мире и странностях предуготовленной судьбы. Тогда нас охватывает жуткий страх при мысли об единственности нашего существования, о преходящем необратимом, незаменимом характере ее во времени... "Ты умрешь!" — вот заключительный аккорд всякого размышления, и перед этим сознанием бледнеют радужные идеалы, заволакиваются как бы саваном безнадежности все самые яркие, живые картины, рисующиеся воображению. Воистину каждый из нас подобен приговоренному к казни, и весь вопрос о длине предоставленного ему срока... В философии идея необходимости неприятия смерти, но борьбы с ней выражена с замечательной силой в произведениях великого русского мыслителя Федорова и является краеугольным камнем его плодотворного и многознаменательного учения о воскрешении, которому, несомненно, суждено громадное будущее»31.

Среди афоризмов Муравьева замечателен триста шестнадцатый, также непосредственно навеянный Федоровым: «Все сводится, в конце концов, к задаче создания из разъединенных личностей Единой Высшей Личности. Высшая Личность эта постоянно себя воскрешает, разделяясь на множество своеобразных отдельных личностей, которые потом снова воссоединяются. Вечность заключается в этом непрестанном рождении неисчерпаемых богатств, а не в статическом и косном пребывании чего-то. Бог воскресает посредством роста нашего разума, расширения и углубления нашей любви и объединения наших действий в общем деле. Мы восстанавливаем этим божественное, встающее в нашей памяти и обнаруживающееся в нашем разуме. С точки зрения Бога, путь, проходимый нами, есть путь Его собственного творчества и обогащения. Бог вечно обогащается и воссоздается из самого себя...»32

Наиболее известным (и благополучно закончившим свои дни) среди последователей Федорова был Константин Эдуардович Циолковский, теоретик звездоплавания. В 1977 году в печати появилась запись беседы Циолковского, относящаяся к тридцатым годам. Циолковский предвидел сегодняшнюю ситуацию, когда накопленные запасы атомного оружия способны уничтожить жизнь на Земле. «Представьте себе, что мы бы вдруг научились вещество полностью превращать в энергию, то есть воплотили бы преждевременно формулу Эйнштейна в действительность. Ну тогда при человеческой морали — пиши пропало, не сносить людям головы. Земля превратилась бы в ад кромешный, уж люди бы показали свою голубиную умонастроенность — камня на камне бы не осталось, не то что людей. Человечество было бы уничтожено. Помните, мы как-то говорили о конце света. Он близок, если не восторжествует ум! Вот тут-то необходимо запрещение — строгий запрет в разработке проблем о структуре материи. А с другой стороны, если наложить запрет на эту область физики, то надо затормозить и ракету, ибо ей необходимо атомное горючее. А затормозить ракету, значит прекратить изучение космоса... Одно цепляется за другое. По-видимому, прогресс невозможен без риска! Но тут человечество воистину рискует всем?»33

Циолковский был убежден, что человечество благополучно минует опасный рубеж. Для этого он требовал замены старой этики новой, рассматривающей человечество как единое целое. «Единение избавит народы от войн и других видов самоистребления». Это можно прочитать на страницах работы «Научная этика»34.

Вступление человечества в космическую эру приведет в грядущем к расселению его во всем мировом пространстве. Циолковский размышлял и над дальнейшими судьбами человеческого рода. За «эрой рождения» космического человечества последует «эра становления» его и далее «эра расцвета». Заключительная «терминальная эра» наступит тогда, когда корпускулярное вещество превратится в лучевое при сохранении разума. Но и это не предел: «Пройдут миллиарды лет, и опять из лучей возникнет материя высшего класса и появится, наконец, сверхновый человек, который разумом будет настолько выше нас, насколько мы выше одноклеточного организма... Космос превратится в великое совершенство»35.

Полет мысли, ее отрыв от сегодняшней реальности может показаться лишенным смысла, может просто шокировать. Между тем Циолковский, как бы предчувствуя возможные пересуды, решительно заявлял о себе: «Я — чистейший материалист. Ничего не признаю, кроме материи». И перед этими словами: «Чтобы понять меня, вы должны совершенно отрешиться от всего неясного, вроде оккультизма, спиритизма, темных философий, от всех авторитетов, кроме авторитета точной науки, т. е. математики, геометрии-механики, физики, химии, биологии и их приложений...»36

Пример Циолковского показателен: не обязательно быть идеалистом, чтобы возмечтать о преображении человечества, о его высоком предназначении.

Говоря о русском космизме, нельзя не упомянуть имени выдающегося естествоиспытателя В. И. Вернадского (1863— 1945), опиравшегося на опыт мировой науки (в частности, на идеи Леруа и Тейяра де Шардена). Он разрабатывал концепцию ноосферы как будущей стадии разумного развития биосферы. Последнюю он понимал как космическое явление, подчиненное закону цефализации, когда уровень развития мозга (центральной нервной системы) идет только вперед. Поэтому «ноосфера есть новое геологическое явление на нашей планете», когда человек впервые «становится крупнейшей геологической силой»37.

Всеобъемлющий характер федоровского учения, его способность объединить противоположные мировоззренческие концепции были использованы для попыток сблизить эмигрантскую и коммунистическую идеологии. Одни (эмигранты) видели в этом возможный путь на родину, по которой тосковали, другие (НКВД) стремились использовать бывших белых в своих, не всегда благовидных целях. Речь идет об евразийстве. Евразийцы (Н. С. Трубецкой, Л. П. Карсавин, В. Н. Ильин, С. Я. Эфрон, Д. П. Святополк-Мирский и другие) говорили об особой роли России, не принадлежащей ни Азии, ни Европе, связывающей эти части света. Отсюда ее особая культурная миссия: революция покончила со строем, ориентированным на Запад, но новый строй также западного происхождения, его необходимо преобразовать в более органичную, целостную структуру. «Евразийство не представляло собой законченной идеологической системы, — пишет Хагемайстер, специально исследовавший этот вопрос, — скорее это был конгломерат различных научных и наукоподобных теорий»38. Немудрено, что в движении наметался раскол. Яблоком раздора стало наследие Федорова.

В конце 1928 года в пригороде Парижа Кламаре стала выходить газета «Евразия». В одном из первых номеров газеты появились анонимные «Письма из России» (Хагемайстер предполагает авторство Сетницкого), где ставился вопрос о слиянии евразийства с учениями Федорова и Маркса. В «Письмах...» шла речь о необходимости примирить все силы, разбуженные русской революцией и ныне противоборствующие. Учение Федорова могло бы послужить платформой примирения и взаимопонимания; Федоров, правда, был противником революции, но он, безусловно, приветствовал бы развернувшееся в России социалистическое строительство.

Глава евразийцев Н. С. Трубецкой отреагировал на эту публикацию негативным образом. Он направил в редакцию газеты письмо, в котором высказался против попыток соединить евразийство с Марксом и Федоровым и сообщил, что порывает с движением. Редакция выразила сожаление, но продолжала проводить свою линию. На страницах «Евразии» появился еще ряд статей о марксизме и федоровстве. «Синтетическая концепция» должна была послужить делу преодоления ограниченности марксизма, его материализма и атеизма в частности. Газета опубликовала еще одно «Письмо из России», автор которого говорил, что марксизм, несмотря на свое безбожие, является единственным учением, способствующим преобразованию мира. Преодолению марксистского атеизма будет способствовать распространение федоровских идей. С Маркса надо начинать, а Федоровым кончать, утверждал автор.

Евразийское движение раскололось. «Левые», издававшие газету «Евразия», продолжали пропагандировать федоровское учение, все больше пытаясь связать его с марксизмом. Газета, однако, вскоре (сентябрь 1929) перестала выходить, ее редакторы Эфрон и Святополк-Мирский вернулись на родину (где закончили свои дни в застенках НКВД). «Правый» евразиец В. Н. Ильин опубликовал ряд работ о Федорове, стараясь доказать несовместимость федоровских идей с революционным безбожием, он перестал считать себя евразийцем. Имя Федорова стали постепенно забывать — как в России, так и за ее пределами. О нем вспомнили, когда начались полеты в космос, когда началось возрождение русского национального самосознания. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012