Творцы русской идеи

Глава шестая. Сильнее смерти (Федоров и его окружение)

Николай Федорович Федоров (1829—1903) — самый дерзновенный утопист всех времен и народов. Он мечтал не только о достижении бессмертия, более того — о возвращении к жизни ушедших поколений; не о воскресении, как это предсказано в Священном Писании, а о воскрешении средствами науки, разумом человека, исполняющего божественные предначертания. У Федорова есть фрагмент «Сверхчеловечество как порок и добродетель». Здесь прямая перекличка с Соловьевым: идея сверхчеловека порочна, когда речь идет об избранных, привилегированных. Она благодетельна, когда «состоит в исполнении естественного долга разумных существ в их совокупности, в обращении слепой неразумной силы природы, стихийно рождающей и умерщвляющей, в управлении разумом. Возвращение живущими жизни всем умершим для жизни бессмертной есть добро без зла. Воссоздание из земли всех умерших, освобождение их от власти земли и подчинение всех земель и всех миров воскрешенным поколениям — вот высшая задача человечества»1. Федоров идет дальше Соловьева: бессмертием он хочет наделить не только грядущих людей, но и умерших «отцов».

Федоров не произносит слова «соборность», «русская идея». Но нет другого такого мыслителя, который бы столь всесторонне и глубоко осмыслил идею общности человечества во имя высоких целей обретения им вечной жизни. Патриот, он считал, что русскому народу суждено здесь сказать свое веское слово2.

Но что означает «подчинение всех земель и всех миров воскресшим поколениям»? Федоров предсказывает покорение космоса. Он сравнивает Землю с космическим кораблем: «Вопрос об участи земли приводит нас к убеждению, что человеческая деятельность не должна ограничиваться пределами земной планеты. Мы должны спросить себя: знание об ожидающей землю судьбе, об ее неизбежном конце, обязывает ли нас к чему-либо или нет? ...Творец через нас воссоздает мир, воскрешает все погибшее, вот почему природа и была оставлена своей слепоте, а человек — своим похотям. Через труд воскрешения как самобытное, самосозданное, свободное существо свободно привязывается к Богу своей любовью. Поэтому же человечество должно быть не праздным пассажиром, а прислугою, экипажем нашего земного, неизвестно еще, какою силою приводимого в движение корабля — есть ли он фото-, термо- или электроход. Да мы и знать не будем, какою силою движется наша земля, пока не будем управлять ее ходом. Что фантастичнее: построение нравственного общества на признании существования в иных мирах иных существ, на признании эмиграции туда душ, в действительном существовании чего мы даже и убедиться не можем, или же обращение этой трансцендентной миграции в имманентную, т. е. поставление такой миграции целью деятельности человечества»3.

Биография «проектанта космического будущего» не богата внешними событиями. Федоров — внебрачный сын князя Гагарина (строго говоря, сам — Гагарин, что достойно внимания: полвека спустя после его кончины Юрий Гагарин первым из смертных преодолел земное тяготение; совпадение удивительное — один Гагарин указал дорогу в космос, другой пошел по начертанному пути, в зарубежной прессе появились статьи «Два Гагарина»), Считалось, что он родился в 1828 году. В 1978 году отмечалось его стопятидесятилетие. Между тем московский исследователь В. Борисов нашел запись о крещении Федорова, датированную 26 мая 1829 года, значит, философ родился незадолго до этого. Относительно матери Федорова ходили легенды: «черкешенка», «грузинка», «крепостная». В записи, обнаруженной Борисовым: «дворянская девица Елизавета Иванова». Брат Федорова по отцу (тоже внебрачный сын П. Гагарина) — известный русский актер Александр Ленский.

Николай Федоров получил хорошее по тем временам образование: учился в 1848—1852 годах в знаменитом Ришель-евском лицее в Одессе. Именно здесь в 1851 году родилась основная мысль Федорова, «мысль, что чрез нас, чрез разумные существа природа достигнет полноты самосознания и самоуправления, воссоздаст все разрушенное по ее слепоте и тем исполнит волю Бога, делаясь подобием его»4. После лицея Федоров в течение четырнадцати лет учительствовал в Липецке, Богородске, Угличе, Одоеве, Богородицке, Подольске, Боровске. К этим годам относится знакомство Федорова с Николаем Петерсоном, верным его учеником, который был близок к одному из революционных кружков. В 1869 году Федоров получил место помощника библиотекаря в частной библиотеке историка Черткова в Москве с 1874 по 1894 год Федоров — сотрудник библиотеки Румянцевского музея. После выхода на пенсию он продолжал работать до конца дней своих в библиотеке архива Министерства иностранных дел. Жил аскетом, вызывая восхищение графа Льва Толстого, не был женат. Умер и похоронен в Москве, могила в советское время была уничтожена.

В Москве Федоров прожил 35 лет, половину своей жизни. Его называли «московский Сократ». Как и древний мудрец, он не стремился к опубликованию своих сочинений, отдавая предпочтение устному слову. Основные работы Федорова были напечатаны после его кончины (название «Философия общего дела» было дано публикаторами на основании тех соображений, которые он высказал в письме к одному из своих учеников5. Первый том — «не для продажи» — тиражом в 480 экземпляров вышел в 1907 году в городе Верном (ныне Алма-Ата), второй том — в 1913 году (в Москве). В основном это незавершенные фрагменты. Самый крупный называется «Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродственного, то есть немирного состояния мира и о средствах восстановления родства. Записка от неученых к ученым, духовным и светским, к верующим и неверующим» (значительная часть «Записки» написана в 1878 году специально для изложения своих взглядов Достоевскому, в 1891 году дописан вступительный раздел).

Заголовок громоздкий и неуклюжий. То же можно сказать и о тексте: не отшлифован, местами сумбурен, зачастую блистательно афористичен — в целом оставляет впечатление неправленой стенограммы. Завораживает, однако, страстность, почти маниакальное повторение одного и того же вывода; о чем бы ни писал Федоров, он твердит о воскрешении мертвых.

Не о воскресении (по высшим, недоступным человеческому разумению предначертаниям), а о воскрешении как результате человеческой деятельности. В этом цель и смысл жизни. Цель вполне достижимая. Отсюда требование — братски объединиться и с помощью научно-технических средств добиться возрождения умерших, вытеснив таким образом стихийное продолжение рода и пассивное ожидание «трансцендентного» воскресения. Пока люди не поймут, что их главный враг — смерть и не выступят сообща против нее, невозможен никакой подлинный прогресс. Все устремления к благоустроенной жизни, к «раю на Земле» — иллюзия. Федоров — критик и противник как буржуазного образа жизни, так и социалистических утопий.

Причина недолговечности человека — зависимость от природы. Последняя противостоит человеку как враждебная сила, а человек в своей слепоте не находит ничего лучшего, как насиловать и уничтожать природу, попадая еще в большую зависимость от нее. Необходимо не подчинение природы, а ее «регуляция», внесение в природу воли и разума. Естественный прирост населения надо заменить воскрешением мертвых.

Появление человека на Земле не было случайностью. Но это не значит, что все совершается по божественному плану. Федоров был верующим, давал, однако, православному вероучению своеобразное истолкование. Апокалипсис он рассматривал только как предостережение человечеству. Гибель мира можно и нужно предотвратить. Эту мысль затем восприняли Н. Бердяев и С. Булгаков. От Федорова к Бердяеву перекочевала и другая проблема — космическая ответственность духа. Федоров мечтает об обращении Солнечной системы в «хозяйство»: человек должен выйти в космос и использовать его для расселения и обеспечения воскрешенных.

Вот еще одна поражающая воображение мысль, не имевшая аналогов у предшественников (о воскрешении умерших и полетах на Луну говорили на Западе в эпоху Возрождения и Просвещения): о том, какой облик примет в будущем человечество. Федоров видит его «многоединым, или, точнее сказать, всеединым существом»6. При том, что личность каждого «будет сохраняться».

Федоров апеллирует к образу Святой Троицы, единой в трех лицах. Так и человечество, созданное по образу и подобию Бога станет бессмертным, единым и многоликим. Пока подобие неполное. «В учении о Троице заключается путь для совокупного действия человеческого рода, закон всемирной истории не в смысле знания, а в смысле указания пути»7.

Западная социология, недовольная механическим распылением индивидов в буржуазном обществе, выдвинула идею органической структуры социума. Ф. Теннис противопоставил обществу (Gesellschaft) общность (Gemeinschaft), построенную по типу организма. Федорову этого мало. Объединение по типу организма подавляет людей, превращая их в органы. А человек должен быть личностью. Личностью он становится в социуме, построенном как некий сверхорганизм, по типу божественной Троицы.

«Общество по образу Троицы не нуждается во внешнем принуждении, в насилии, которое удерживало бы людей в обществе, и тем не менее это глубочайший союз личностей; держится он психическою, душевною силою, взаимознанием; следовательно, в таком обществе знание не может оставаться достоинством только некоторых, оно необходимо принадлежит всем, так как взаимознание есть основа общества, без него и не будет такого общества.

Наоборот, в обществе по типу организма, в котором чем больше разделяются занятия, тем больше оно приближается к своему идеалу, т. е. к типу организма и по новейшим воззрениям делается совершеннее, в таком обществе знание становится достоянием одних, а дело, действие, работа — уделом других, большинства»8. Общество по типу организма (в расцвете) — Англия, общество по образу Троицы (в зародыше) — Россия, где сохранилась крестьянская община. Соответственно, в России представлен и «высший класс» христианской религии — православие. Запад отталкивает Федорова своим индивидуализмом, который, по его мнению, является великим злом. Буржуазный прогресс порождает две крайности, одинаково враждебные человеку, две формы антихристианства — «Языческий индивидуализм и семитический социализм, порабощение личности»9. Отсюда и потрясающие Европу бесплодные революции. Если бы Федоров знал, какая грядет в России!

В глазах Федорова теоретическим обоснованием индивидуализма служит западная философия — критицизм Канта и позитивизм Конта. Поражение Франции в Франко-прусской войне означало победу Канта над Контом. Но Кант не всесилен, Федоров критикует его промахи, главный из которых состоит в том, что в учении кенигсбергского мудреца нет места «общему делу». Кантовский практический разум не уничтожает зло в мире, так как действует в одиночку, учит индивидуальной морали. Философия Канта недостаточно синтетична. За трансцендентальной аналитикой (важной частью «Критики чистого разума») должна была следовать не трансцендентальная диалектика, а имманентная синтетика, как слияние теоретического и практического разума, мысли и воли. Неудивительно, что Кант не знает подлинной свободы. Свободу надо не осознать, а завоевать — преодолением смерти. Свобода не объективна, не субъективна, а про-ективна, это дело будущего. Отсутствием проектизма грешит и позитивистская философия. Позитивизм молится на факты, обожествляет природу, между тем природа — источник зла (смерти); Федоров требует «регуляции» природы, не насильственного вторжения в нее, а гармонического взаимодействия с ней. Из западных мыслителей ближе всего к учению Федорова натурфилософия Шеллинга10.

Переиначивая кантонские тексты (вольно переводя их), Федоров стремится изобразить кенигсбергского мыслителя как апологета атомизации общества и буржуазного (мещанского) эгоизма. Федоров недоволен даже проектом вечного мира, вышедшим из-под пера Канта, не находя в этом проекте своих идей братства между людьми и победы над смертью. «...На торговых выгодах или корыстолюбии нельзя основать мир; проект же вечного мира у Канта основан именно на корыстолюбии, на забвении убитых, на забвении взаимности из-за торговых выгод, и притом проект этот ограничивает борьбу, понимая ее только как войну в тесном смысле. Да и возможен ли вечный мир между существами, за которыми и не признается вечного существования? И, конечно, Кант был совершенно прав, назвав вечный мир мечтою»11.

С Достоевским Федоров не встречался, тем не менее известна высокая оценка учения Федорова, принадлежащая великому писателю. В письме к Петерсону, который изложил взгляды своего учителя, Достоевский сообщал, что считает их за свои собственные.

Толстой познакомился с Федоровым в 1881 году (об этом есть соответствующая запись в его дневнике). Затем Толстой — частый гость Федорова в его служебном помещении. Однажды он попал в каморку, где жил философ, и был поражен аскетизмом его быта. Федоров не принимал толстовского отрицания науки и учения о непротивлении злу насилием; «общее дело» Федорова требует активного вмешательства знания в жизнь. Отношения между Федоровым и Толстым испортились окончательно в 1892 году, когда Толстой опубликовал за рубежом статью против русского правительства. Философ посчитал такой поступок непатриотичным и не подал графу руки. Недавно опубликован любопытный документ — фотоснимок Толстого с иронической надписью Федорова: «Портрет известного чтителя собственной иконы и иконоборца всех других икон от иконы Спасителя и Богоматери (особенно Иверской) до иконы Феодосия и Серафима»12. Сам Федоров не разрешал себя ни портретировать, ни фотографировать; единственное его изображение — тайком выполненные зарисовки известного художника Л. Пастернака.

Показателен для взглядов Федорова следующий эпизод его жизни. В 1882 году он прогуливался с Толстым по организованной в Москве промышленно-художественной выставке. Толстой, абсолютный враг науки и прогресса, промолвил: «Динамитцу-бы!» Федоров замахал на него руками. В воспоминаниях С. Н. Дурылина имеется аналогичный рассказ: «...Как-то из каталожной Н. Ф. повел Л. Н-ча по библиотеке отыскивать нужную Толстому книгу. Они проходили комнату за комнатой, уставленные доверху книгами. И Л. Н. не удержался и сказал:

— Какое множество книг! И какое ничтожное число из них действительно нужно людям. Все остальные можно было бы сжечь без всякого ущерба.

Федоров остановился, отстранился от Толстого и, сурово оглядев его с ног до головы, промолвил:

— Много я слышал глупостей на своем веку, а такой еще не слыхивал»13.

Критикуя прогресс, Федоров не отрицал его значения; научно-техническую мысль, полагал он, надлежит направить по правильному пути для блага людей. Из наук он особенно ценил астрономию. С интересом следил за опытами по искусственному вызыванию дождя, видя в этом первые шаги по «регуляции» природы. При правильном подходе «естествоиспытательная сила, которою... делается весь род человеческий, обращает всю естественную силу природы из умерщвляющей в оживляющую и из смертоносной в живоносную»14. Целенаправленный научно-технический прогресс — важнейшая предпосылка дела всеобщего воскрешения.

Важны и политические предпосылки. Федоров — монархист. Только самодержавие, отеческая форма правления (которую, как известно, отрицал Кант) приучает к почитанию отцов, а следовательно, направляет мысли и силы на дело возвращения их к жизни. Велика роль армии. Из средства уничтожения и разрушения она должна стать силой созидания и оживления. Для этого необходимо перевооружение войск, замена военной техники на мирную. Армейский опыт организации единообразного действия больших человеческих масс может быть весьма полезным. И это дело не одного русского государства, а всех народов земли — «обратить оружие, войско на спасение от бездождия и многодождия, от засух и ливней, на спасение от неурожаев, т. е. от голода — это значило бы не только сделать войско христолюбивым в истинном смысле этого слова... но и дать истинно братский исход накопившимся громадным силам и всякого рода горючим материалам, вместо того, к чему это готовится, т. е. вместо войны...»15

Федоров — патриот; ему импонирует «ширь русской земли», способствующая образованию героических характеров: 'русский простор служит переходом к простору небесному; этому новому поприщу для деятельности человечества. Но нет у Федорова ни грана национальной ограниченности. Теорию культурно-исторических типов Данилевского он отвергает как перегородку между народами. Запад со всеми его изъянами — важная часть человечества, а последнее должно быть единым.

Сам глубоко верующий человек, он в поисках вселенского единства протягивает руку неверующим; для обоснования дела воскрешения он находит понятные им, материалистические аргументы. Надо сказать, что мысль о преодолении смерти и воскрешении усопших не была чужда предшествовавшему, в том числе и материалистическому философствованию. Вот слова английского материалиста Пристли: «Я верю в учение о воскресении мертвых... в буквальном смысле. Смерть с сопутствующим ей гниением и рассеянием частиц представляется разложением... Но что разложено, то может быть соединено снова»16. А вот рассуждение Федорова: «Приходится, однако, напомнить, кому следует, что гниение — не сверхъестественное явление и само рассеяние частиц не может выступить за пределы конечного пространства, что организм — машина и что сознание относится к нему, как желчь к печени; соберите машину — и сознание возвратится к ней». Такой ход мысли можно назвать вульгарным материализмом, но не мистикой! Да и сам Федоров подчеркивал, что мечтает сделать «человеческий род сверхчеловечеством, и не в мистическом, а материальном смысле воскрешения и бессмертия. Есть два материализма — материализм подчинения слепой силе материи и материализм управления материей...»17 День победы над смертью, по словам Федорова, «будет дивный, чудный, но не чудесный, ибо воскрешение будет делом не чуда, а знания и общего mpyда»18.

Дурылин видит во взглядах Федорова своеобразный мост, переброшенный от духовной атмосферы шестидесятых годов к культурному ренессансу конца века: «Федоров — это оторванный христианским ветром кусок от облака 60-х годов. Кусок от этого облака оторван ветром другого направления, чем тот ветер, который слепил это облако. Состав облака Федорова тот же, что и облака 60-х годов: тут, как и там, "общее дело" и "долг перед человечеством", и "вера во всемогущество науки", и "материализм", и все это так же, как у Базаровых, слеплено любовью, тою любовью, о последовательности которой хорошо говорил Вл. Соловьев: "Человек произошел от обезьяны, а потому положи душу за други своя". Этот состав федоровского облака родственен и розовому облаку петрашевцев (как родственны им и "хрустальные дворцы" Чернышевского)... Но кусок этот, повторяю, оторван христианским ветром, — и облако понеслось в другую сторону, откуда неслись грозовые тучи Достоевского и Л. Толстого»19.

Смерть есть явление внешнее, а воскрешение — естественный ответ на чуждое нам явление. Поэтому задуманное им воскрешение Федоров именует имманентным (то есть внутренне присущим) человеку, осуществляемым имеющимися в его распоряжении средствами, в отличие от трансцендентного (потустороннего) воскресения, которое нужно только пассивно ждать. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012