Творцы русской идеи

Глава пятая. Смысл любви (ВЛ. Соловьев)

Соловьеву пришлось полемизировать с новым поколением славянофилов — Данилевским и Страховым. «Россия и Европа» первого и «Борьба с Западом в нашей литературе» второго были неприемлемы для Соловьева, так как противоречили его идее синтеза культур. Но несправедливо было бы упрекать философа в отречении от родины и измене ей. Не случайно свою мысль о единении христианских народов он изложил в брошюре, названной «Русская идея» (1888).

Размышляя о судьбе России, Соловьев задает вопрос: «...каков идеальный принцип, одушевляющий это огромное тело, какое новое слово этот новый народ скажет человечеству; что желает он сделать в истории мира?»25 Соловьев рассматривает человечество как субстанциальное единство, как единый организм, в котором каждый народ имеет значение, поскольку «не может жить в себе, через себя и для себя», но участвует в общей жизни человечества. Россия — не исключение. Соловьев выступает против любого вида партикуляризма в истории. Обращаясь к Ветхому Завету, он ярко показывает узость изложенного в нем общественного идеала. Столь же неприемлем для него и воинствующий партикуляризм русификаторов и панславистов. «Русский народ христианский, и, следовательно, чтобы познать истинную русскую идею, нельзя ставить вопроса, что сделает Россия через себя и для себя, но что она должна сделать во имя христианского начала, признаваемого ею, и во благо всего христианского мира, частью которого она предполагается»26. И еще раз Соловьев настойчиво подчеркивает: «Русская идея не может заключаться в отречении от нашего крещения. Русская идея, исторический долг России требует от нас признания нашей неразрывной связи с вселенским семейством Христа»27.

Вот сформулированная в споре со Страховым национальная программа Соловьева: «1. Народность есть положительная сила, и всякий народ имеет право на независимое (от других народов) существование и свободное развитие своих национальных особенностей. 2. Народность есть самый важный фактор природно-человеческой жизни, и развитие национального самосознания есть великий успех в истории человечества»28. Далее Соловьев осуждает национальный эгоизм, то есть стремление одного народа к утверждению себя за счет других народов. В программе Соловьева нет никакого «преклонения перед Западом», он ценит и любит родное, русское, протестуя лишь против национального эгоизма, который губителен, как любой другой. Философ опасался великодержавных тенденций, но видел и иную перспективу для русского народа:

О, Русь! В предвиденье высоком, Ты мыслью гордой занята: Каким ты хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?

России выпал жребий Христа. Распятая на кресте двух мировых войн, братоубийственной Гражданской войны, не менее чудовищного по последствиям истребления крестьянства, известного под именем коллективизации, бесконечных репрессий и притеснений, нынешнего беспредела русская нация оказалась в состоянии глубокой деградации. Грозит ей не шовинизм, а совсем иная беда — утрата самобытности и самого существования. В этих условиях национальная программа Соловьева актуальна.

Статья «Красота в природе» (1889) открывает новый период в творчестве Соловьева. «Критика отвлеченных начал», мы знаем, осталась незавершенной: философ рассмотрел в ней только этику и гносеологию и остановился перед завершающей частью системы — эстетикой. Теперь он ставит главные проблемы этой области философского знания.

«Красота спасет мир», — говорит он, приписывая афоризм Достоевскому. Как мы покажем далее, Достоевский в эти слова из романа «Идиот» вкладывал несколько иной смысл, чем Соловьев. Для Соловьева красота — выражение «положительного всеединства»29, некая первосущность, определяющая структуру бытия. Красота объективна. Философ определяет красоту как объективное воплощение идеи организации. Но тут встает вопрос, почему мы любуемся алмазом, а червь нам неприятен, хотя первый как мертвое тело принадлежит к более простому виду организации, чем второй. Соловьев поясняет: алмаз представляет собой совершенный в своем роде предмет, высшую степень возможной организации твердого тела, а червь, хотя и сложнее по своему химическому составу, но как живая форма примитивен. «Таким образом, с точки зрения собственно эстетической червь как крайне несовершенное воплощение своей, хотя и высокой идеи (животного организма), должен быть поставлен неизмеримо ниже алмаза, который есть совершенное, законченное выражение своей, хотя и мало содержательной идеи просветленного камня»30.

Принимая тезис об объективности прекрасного, Соловьев отверг, однако, мысль о превосходстве природной красоты над той, что создает художник (мысль Чернышевского). Красота природы, отмечает Соловьев, воплощает идею лишь внешним, поверхностным образом, задача искусства объективировать внутреннюю красоту. Природа лишена нравственного начала, искусство должно одухотворить природу. «Совершенное искусство в своей окончательной задаче должно воплотить абсолютный идеал»31. Смысл искусства состоит в том, чтобы обнаружить красоту не в одном только воображении, но в самой жизни. Разочаровавшись в возможности создания церковного всеединства, Соловьев надеется на единение человечества в красоте. «Достойное, идеальное бытие, — писал он, — требует одинакового простора для целого и частей, следовательно, это не есть свобода от особенностей, а только от их исключительности. Полнота этой свободы требует, чтобы все частные элементы находили себя друг в друге и в целом, каждое полагало себя в другом и другое в себе, ощущало в своей частности единство целого и целом свою частность, — одним словом, абсолютная солидарность всего существующего, Бог — все во всем.

Полное чувственное осуществление этой всеобщей солидарности или положительного всеединства — совершенная красота...»32 Здесь главным для Соловьева становится жизнь, ее преображение на нравственных началах. Он ищет новые подходы к старым проблемам, к проблемам этики в первую очередь.

В начале восьмидесятых годов он познакомился с идеями Николая Федорова. Преодоление смерти, возвращение к жизни всех умерших, завоевание космоса для удовлетворения их жизненных нужд — таковы главные пункты федоровского «общего дела». Своих произведений скромный библиотекарь Румянцевского музея не публиковал, но стараниями учеников они ходили в рукописном виде.

Соловьев писал Федорову: «Прочел я Вашу рукопись с жадностью и наслаждением духа, посвятив этому чтению всю ночь и часть утра, а в следующие два дня, субботу и воскресенье, много думал о прочитанном. "Проект" Ваш я принимаю безусловно и без всяких разговоров; поговорить же нужно не о самом проекте, а о некоторых теоретических его основаниях или предположениях... А пока скажу только одно, что со времени появления христианства Ваш "проект" есть первое движение христианства по пути Христову. Я со своей стороны могу только признать Вас своим учителем и отцом духовным»33.

Соловьев и Федоров встречались. Единственное прижизненное изображение Федорова — рисунок Леонида Пастернака (отца поэта) — запечатлело беседу двух мыслителей и Льва Толстого. Есть сведения, что Соловьев намеревался взять миссию обнародовать принципы федоровского «общего дела». Это должно было произойти в ходе публичной лекции 19 октября 1891 года в Московском психологическом обществе. Соловьев, как всегда, собрал многочисленную аудиторию. Однако еще до того, как Соловьев вышел на кафедру, он отказался от своего первоначального намерения, о чем свидетельствуют тезисы оратора, предварительно розданные слушателям. Федоров был разочарован.

Соловьев разошелся с Федоровым по двум пунктам. Во-первых, он считал нецелесообразным возрождать человечество «на ступени каннибализма», то есть возвращать жизнь тем, кто ее недостоин. Во-вторых, Соловьев считал, что воскрешение должно иметь «религиозный, а не научный характер». Соловьев интерпретировал утопию Федорова как нравственный императив, как требование духовного обновления. Именно о духовном обновлении он и говорил в своей лекции, которая называлась «О причинах упадка средневекового миросозерцания».

«Средневековым миросозерцанием» он назвал западный индивидуализм, сюда он отнес идею «личного спасения». Спасаться надо не отдельными делами того или иного человека, а одним общим делом объединенного человечества. «Настоящее христианство есть прежде всего дело — дело жизни человечества, а потом уже дела. Но дело трудно, а дела легки; а всего легче отвлеченная вера в непонятные предметы»34. Соловьев призывал осознать христианство как общее дело человечества. Беда современной религии в пренебрежении материальным началом. Именно поэтому материальный прогресс — дело вполне христианское — осуществлялся неверующими. К верующим и неверующим обращает Соловьев призыв осуществить свою солидарность с матерью-землею, спасти ее от омертвения, чтобы спасти и себя от смерти. В 1891 году недород поразил Россию, молитвы успокаивали голодающих, но этого было мало, нужна была материальная помощь, в работу по оказанию которой философ активно включился35.

Лекция Соловьева вызвала скандал. Либералы увидели в ней отречение от свободы индивидуальности. «Хочет спасать гуртом, не поодиночке, как доселе» — мнение историка Ключевского36. Консерваторы толковали выступление Соловьева как глумление над православием, требовали выслать философа за границу, началась травля в печати.

Соловьев отбивался, как мог. Главный ответ его хулителям мы находим не в его ядовитых газетных заметках, а в работе «Смысл любви» (1892—1894), в которой высокое духовное чувство, объединяющее людей, предстает как вполне земное, телесное, порожденное «матерью-землею».

Соловьев опять влюблен. Опять замужняя женщина с детьми. Опять София — Софья Михайловна Мартынова. Он познакомился с ней в конце 1891 года. В том же году в его жизни происходит еще одно значительное событие: он становится редактором философского раздела энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Среди множества написанных для энциклопедии статей есть и «Любовь». В этой статье Соловьев определяет любовь как «влечение одушевленного существа к другому для соединения с ним и взаимного восполнения жизни»37. Из обоюдности отношений он выводит три вида любви. Во-первых, нисходящая любовь, которая дает больше, нежели получает. Во-вторых, восходящая любовь, когда получают больше, чем дают. В-третьих, когда то и другое уравновешено.

В первом случае — это родительская любовь; она основана на жалости и сострадании, включает в себя заботу сильных о слабых, старших о младших; перерастая родственные отношения, она создает отечество. Второй случай — любовь детей к родителям, она покоится на чувстве благодарности и благоговения; за пределами семьи она рождает представление о духовных ценностях, Боге, религии. Полнота жизненной взаимности достигается в половой любви; эмоциональную основу этого третьего вида любви создают жалость и благоговение в соединении с чувством стыда.

Любовь как «преодоление эгоизма» определял Шеллинг в «Штуттгартских беседах». Соловьев прекрасно знал и умно интерпретировал эту работу. Сохранился неопубликованный черновой фрагмент статьи Соловьева о Шеллинге, где речь идет о «Штуттгартских беседах»38. Влияние Шеллинга чувствуется и в соловьевском трактате «Смысл любви».

Любовь спасает индивидуальность «чрез жертву эгоизма»39. Беда, ложь и зло эгоизма состоит не в том, что человек ценит себя слишком высоко. Беда заключается в том, что он несправедливо отказывает другим в подобном значении; признавая себя центром бытия, эгоист относит других лишь к окружности своего бытия, оставляет за ними только относительную ценность. Как ни парадоксально, но эгоизм несет гибель личностному началу. Утверждая по видимости свою персону, эгоизм на деле губит ее, выдвигая на первый план животное (или житейское) начало в ущерб духовному. Подлинное самоутверждение человека как одухотворенного существа состоит в преодолении эгоизма, в том, чтобы утвердить себя в другом. «Тогда только эгоизм будет подорван или упразднен не в принципе только, а во всей конкретной своей действительности. Только при этом, так сказать, химическом соединении двух существ, однородных и равнозначительных, но всесторонне различных по форме, возможно (как в порядке природном, так и в порядке духовном) создание нового человека»40.

Итак, смысл любви — создание нового человека. Это следует понимать и в переносном смысле — как рождение нового духовного облика, и в прямом — как продолжение человеческого рода. Простите, вправе перебить читатель, но Соловьев недвусмысленно начал свой трактат о любви с утверждения того, что размножение не является смыслом этого чувства. Здесь необходимы уточнения. Один из первых читателей «Смысла любви» Н. Я. Грот обратил внимание автора на несуразность выдвинутого тезиса, и автор вынужден был согласиться: «Согласен juxta modum с тем, что ты, Грот, возражаешь на счет размножения. Дело в том, что я употребил это слово, чтобы избежать термина (coitus), принятого в медицинской и зоологической, но не философской литературе. Размножение же в точном смысле, т. е. деторождение, по справедливому твоему замечанию, не есть грех, а по справедливому моему дополнению есть даже искупление вины»41.

«Дополнение», то есть разъяснение своей позиции, Соловьев сделал в книге «Оправдание добра», работать над которой он начал вскоре после завершения «Смысла любви». Здесь Соловьев пишет: «Нравственно-дурное (плотский грех) следует видеть, конечно, не в физическом факте деторождения (и зачатия), который, напротив, есть некоторое искупление греха, а только в безмерном и слепом влечении (похоть плоти, concupiscentia) к внешнему, животно-материальному соединению с другим лицом (на деле или в воображении), которое ставится как цель сама по себе, как независимый предмет наслаждения»42.

На проблему деторождения Соловьев смотрел не только с нравственно-этической, но и социологической точки зрения. Его беспокоило падение рождаемости. В статье «Россия через сто лет» он рассуждал по поводу услышанного в поезде прогноза, будто будет в России к этому времени четыреста миллионов человек. «По недавно обнародованным несомненным статистическим данным, та значительная прогрессия в которой возрастало наше население до восьмидесятых годов, с тех пор стала сильно убывать и в некоторых губерниях уже сошла на нуль... Есть... какая-то органическая причина, остановившая наш рост»43. Поэтому призыв Соловьева (высказанный в «Оправдании добра») «деторождение благословляется»44 приобрел общенациональный, государственный смысл.

Соловьев выступает против любой «робинзонады» любви. Любящая пара живет не на необитаемом острове, а среди людей, среди таких же любящих пар. Преодоление эгоизма не может ограничиться тем, что ты перенес свою исключительность на объект любви, считаешь центром Вселенной не только себя, но и своего партнера. «Из того, что самое глубокое и интенсивное проявление любви выражается во взаимоотношении двух восполняющих друг друга существ, никак не следует, что это взаимоотношение можно отделять и обособлять от всего прочего как нечто самодовлеющее, напротив, такое обособление есть гибель любви»45. И Соловьев настаивает: «Истинная жизнь — жизнь индивидуальности в ее полном и безусловном значении осуществляется и увековечивается только в соответствующем развитии всемирной жизни, в котором мы можем и должны деятельно участво-вать, но которое не нами создается. Наше личное дело, поскольку оно истинно, есть общее дело всего мира — реализация и индивидуализация всеединой идеи и одухотворение материи. Оно подготовляется космическим процессом в природном мире, продолжается и совершается историческим процессом в человечестве»46. Любовь выступает как фактор, преобразующий Вселенную.

Любовь, для Соловьева, — не только субъективное переживание, но активное вторжение в жизнь. Как дар речи состоит не в говорении самом по себе, а в передаче через слово мысли, так и истинное назначение любви не в простом испытывании чувства, а в том, что благодаря ему совершается в природной и социальной жизни — в деле любви. Природа до сих пор была для человека либо деспотической матерью, либо вещью, рабой. Только одни поэты сохраняли робкое чувство любви к природе как к равноправному существу. Соловьев заканчивает свой трактат о любви призывом установить любовное, сизигическое (гармоническое) отношение к природе.

Вторую половину 1893 года Соловьев проводит за границей — Швеция, Шотландия, Франция. Вернувшись на родину, приступает к созданию главного своего труда — «Оправдание добра». Взгляд на структуру философии остается прежним — этика, гносеология, эстетика, но исходные принципы претерпели изменения. За «Оправданием добра» должен был последовать оставшийся ненаписанным труд «Оправдание истины» (три фрагмента, объединенные общим заголовком «Теоретическая философия» — заготовки этого труда). Есть свидетельства, что Соловьев думал о создании «Оправдания красоты», но здесь не было и заготовок.

«Оправдание добра» начинается с констатации несостоятельности взгляда, всецело подчиняющего нравственную философию отвлеченным принципам любого порядка, будь то религиозные или спекулятивно-теоретические. У этики свой специфический предмет исследования, главное в котором составляют особые переживания человека. Самоочевидность переживания должна заменить здесь исходную идею Декарта о самоочевидности мышления. Стыжусь, следовательно, существую. Чувство стыда отличает человека от животных. Стыд, жалость, благоговение — вот три элементарных переживания, из которых возникает нравственность. Из этих трех переживаний выводит Соловьев все богатство духовной жизни человека. Философ выступает против искусственных попыток ограничить эту полноту. Стыд удерживает человека от неумеренных чувственных наслаждений. Но на одном стыде нравственность не построишь. Стыд делает человека аскетом, однако аскетизм в основе своей ложен. Плотин стыдился своего тела, нормальный человек чужд этому чувству; мы не стыдимся своей материальности, хотя и стремимся подчинить телесное, животное начало в нашей жизни духовному. Что касается аскетизма, то он не панацея. «Бывали и бывают успешными аскетами не только люди, преданные духовной гордости, лицемерию и тщеславию, но и прямо злобные, коварные и жестокие эгоисты»47.

Поэтому жалость и милосердие представляют собой необходимое дополнение к стыдливости, ограничивающей животные порывы нашей души. Но на одном альтруизме опять-таки нравственность не построишь. Шопенгауэр не прав, считая сострадание единственной опорой нравственности. Развратник, обжора и пьяница может быть добрым и сострадательным, однако моральной личностью такого человека назвать нельзя. Стыд вносит здесь необходимые коррективы.

Третий стимул нравственного образа жизни — благоговение, уверенность в разумном смысле своего существования. Моральный человек задается вопросом, зачем я живу, и отвечает: чтобы творить добро. А творить добро я могу только в том случае, если верю в его значение, в его обязательность. Соловьев называет это религиозным чувством.

Теперь Соловьев принял кантовскую идею автономной морали. Кант, по Соловьеву, показал чистоту принципов добра, а сам он — их полноту и силу, дополнив идею добра тонким анализом земных корней нравственности. Тем самым он заслужил порицание со стороны ортодоксальных религиозных авторов. Говорили (и писали) об «антихристовом добре» Соловьева. Противопоставляли новые взгляды Соловьева его прежней позиции. «Трудно представить себе более решительное отречение от прежних заветных верований. Раньше Соловьев выводил понятие добра из понятия Бога, теперь понятие Бога он пытается вывести из понятия добра... Задача построения автономной этики явно неосуществима... Соловьев постоянно путается в неразрешимых противоречиях»48. На самом деле он удивительно просто и убедительно развертывает перед читателем процесс становления этического и религиозного сознания.

Соловьев не отрицает социальных корней морали. Особенно на первых порах развития морального сознания нужны внешние нормы и запреты. Их дает право. «Право есть низший предел или определенный минимум нравственности»49. Нравственность не может ограничиваться жизнью отдельного человека, таковой вообще нет: жизнь человека протекает в обществе. Право — минимум нравственности; максимум ее и всеполнота ее реализации — любовь.

В работе «Жизненная драма Платона» (1898) Соловьев возвращается к теме любви. Он видит у любви пять возможных путей — два ложных и три истинных. Первый путь любви — «адский». Соловьев не хочет о нем говорить (подразумевается, видимо, мастурбация, которая в те годы считалась губительной для организма). Второй ложный путь — животный, неразборчивое удовлетворение полового влечения. Третий путь (первый из истинных) — брак; человек в нем «бракует свою непосредственную животность и принимает, берет норму разума. Без этого великого учреждения, как без хлеба и вина, без огня, без философии, человечество могло бы, конечно, существовать, но недостойным человека образом — обычаем звериным»50. Четвертый путь — аскетизм, умерщвление плоти, ангельское бытие. Но ангел с христианской точки зрения ниже человека, поэтому монашество, хотя и подвиг, но не высший для человека. Пятый, высший путь любви — божественная любовь, когда на первом плане предстает не пол человека, не его половина, а целостный человек, в соединении мужского и женского начала. Человек становится в этом случае «сверхчеловеком», «богочеловеком», именно здесь решается главная задача любви — увековечить любимое, спасти от смерти и тлена.

Об этом виде любви Соловьев говорит в другом месте («Россия и вселенская церковь», 1890), что это та сила, которая выводит нас внутренне из границ нашего данного существования. «Эта любовь низводит благодать Божию на земную природу и празднует победу не только над нравственным злом, но и над его физическими последствиями — болезнью и смертью»51.

Работа «Идея сверхчеловека» (1899) переводит разговор из области высшей любви в естественнонаучную сферу. Послушаем Соловьева: «В ту пору, когда я резал пьявок бритвою и зоолога Геккеля предпочитал философу Гегелю, мой отец рассказал мне однажды довольно известный анекдот о том, как "отсталый" московский купец сразил "передового" естественника, обращавшего его в дарвинизм. Это учение по тогдашней моде и к "некоторому несчастью" для Дарвина понималось как существенное приравнивание человека к прочим животным. Поговорив очень много, передовой просветитель спрашивает слушателя: "Понял?" — "Понял". — "Что ж скажешь?" — "Да что сказать? Ежели, значит, я — пес и ты — пес, так у пса с псом какой же разговор будет?"

Ныне, благодаря Ницше, передовые люди заявляют себя, напротив, так, что с ними логически возможен и требуется серьезный разговор...»52

Разговор этот о бессмертии. Соловьев ведет его совсем как естествоиспытатель. «Внутренний рост человека и человечества в своем действительном начале тесно примыкает к тому процессу усложнения и совершенствования природного бытия, к тому космическому росту, который особенно ярко выражается в развитии форм растительной и животной жизни. Раньше появления человека широко и разнообразно развиваются формы жизни чувственной; человеком доисторически начинается и на глазах истории продолжается развитие жизни разумной... На таком всестороннем видоизменении и осложнении телесных форм держится и развитие душевной жизни организма (по крайней мере, в животном царстве). Если бы образование новых телесных форм остановилось бы, положим, на форме устрицы, то никакого дальнейшего развития в психическом отношении больше не было, так как совершенно очевидно, что в этой форме бытия — устрицы — не могли бы вместиться не только душевное творчество человека, но и душевная жизнь собаки»53. С появлением человека возникает такая животная форма, которая благодаря развитому нервно-мозговому аппарату не требует более существенных перемен в телесной организации, потому что может вместить в себя бесконечный ряд ступеней духовного развития. Одухотворение человека не изменяет анатомического типа. Поэтому никакой новой «сверхчеловеческой» телесной формы не потребуется в дальнейшем, хотя духовное развитие безгранично и человеку предстоит стать сверхчеловеком. Первое, что сделает человека сверхчеловеком, — победа над смертью. Цель далека, «но ведь путь-то, к ней ведущий, приближение к ней по этому пути, хотя бы и медленное, исполнение хотя бы несовершенное, но все же совершенствующееся тех условий, полнота которых требуется для торжества над смертью — это ведь несомненно возможно и существует действительно»54. Соловьев ждет от науки индивидуального бессмертия. Философия любви перерастает здесь в философию беспредельного прогресса человечества.

Соловьев не был бы Соловьевым, если бы успокоился на утопической идиллии сверхчеловечества. Он говорил о себе, что соткан из противоречий, что в нем совмещаются самые противоположные настроения. Тезис всегда порождал антитезис. Тезису о прорыве в высшие сферы бытия служило антитезисом пророчество о возможном конце света.

Конечно, нельзя принимать всерьез все то, что написано в «Краткой повести об Антихристе», венчающей его последнее крупное произведение «Три разговора» (1900), и все же обращение к этому сюжету весьма примечательно. Обстоятельно, языком газетного репортажа повествует Соловьев о завоевании Европы желтой расой. Россия при этом гибнет, но раз и навсегда. Европа освобождается от нового монгольского нашествия уже без участия русских. Возникает мировая империя во главе с Антихристом и со столицей в Иерусалиме. Последний акт мировой трагедии — столкновение разноплеменного языческого войска Антихриста с армией Израиля. Первоначально израильтяне поддерживали Антихриста, полагая, что он стремится установить их мировое владычество, но, случайно узнав, что он не обрезан, взбунтовались против него. Войско Антихриста проваливается в тартарары, а иудеям является распятый Христос «в царском одеянии», и они братаются с христианами. Мертвые воскресают и воцаряются с Христом на тысячу лет.

Во всей этой истории есть сильный элемент иронии (и даже пародии). Соловьев выступает против всех видов мессианства. Причем главный объект критики — толстовство, толстовское учение о непротивлении злу насилием. В «Трех разговорах» читателя потрясает экспрессивно рассказанный эпизод Русско-турецкой войны, когда казачий отряд наталкивается на следы зверской расправы с мирным населением. Не сопротивляться такому злу? В лучших традициях исторической баталистики Соловьев описывает бой, в котором башибузуки получили по заслугам.

И все же предчувствие катастрофы не покидало мыслителя. После «Трех разговоров» посмертно вышла небольшая заметка «По поводу последних событий» — своего рода духовное завещание философа. «Боксерское восстание» в Китае Соловьев принял за начало «панмонголизма», который, по его мнению, должен привести к краху Европы. Вот последние слова, вышедшие из-под пера Соловьева:

«Что современное человечество есть больной старик и всемирная история внутренне кончилась — это была любимая мысль моего отца, и когда я, по молодости лет, ее оспаривал, говоря о новых исторических силах, которые могут еще выступить на всемирную сцену, то отец обыкновенно с жаром подхватывал: "Да в том-то и дело, говорят тебе: когда умирал древний мир, было кому его сменить, было кому продолжать делать историю: германцы, славяне. А теперь, где ты новые народы сыщешь? Те островитяне что ли, которые Кука съели? Так они, должно быть уже давно от водки и дурной болезни вымерли, как и краснокожие американцы. Или негры нас обновят? Так их хотя от легального рабства можно было освободить, но переменить их тупые головы, так же невозможно, как отмыть их черноту".

А когда я, с увлечением читавший тогда Лассаля, стал говорить, что вместо новых народов могут выступить новые общественные классы, четвертое сословие и т. д., мой отец возражал особым движением носа, как бы ощутив крайнее зловоние. Слова его по этому предмету стерлись в моей памяти, но, очевидно, они соответствовали этому жесту, который вижу как сейчас. Какое яркое подтверждение своему продуманному и проверенному взгляду нашел бы покойный историк теперь, когда вместо воображаемых новых молодых народов неожиданно занял историческую сцену дедушка-Кронос в лице ветхого китайца и конец истории сошелся с ее началом.

Историческая драма сыграна, и остался еще один эпилог, который, впрочем, как у Ибсена может растянуться на пять актов. Но содержание их в сущности известно»55.

А что произойдет после «падения занавеса», для нас не секрет: научный вариант — дальнейший скачок эволюции и появление «сверхчеловека», религиозный — Антихрист и тысячелетнее царство. Так или иначе, но последний рубеж человечеством достигнут.

Нам остается рассказать о последних годах жизни философа. В 1896 году умер муж Софьи Петровны Хитрово. Соловьев, переживший перед этим увлечение С. М. Мартыно-вой, сохранил теплое чувство и к Софье Петровне. Теперь он сделал ей предложение вступить в брак, но получил отказ. Они остались друзьями, и Соловьев, не изменивший своим бродячим привычкам, часто гостил в ее имении.

Весной 1898 года Соловьев неожиданно отправляется в Египет. Его путь лежит через Константинополь. В море его мучают галлюцинации. Войдя однажды в каюту, Соловьев увидел мохнатое чудовище. Дело было на Пасху, и Соловьев решительно заявил дьяволу: «А ты знаешь, что Христос воскрес?» С криком: «Воскрес-то он воскрес, а тебя я все-таки доконаю» черт бросился на Соловьева. Его нашли без чувств на полу каюты. В Петербурге ему пришлось обратиться к психиатру («специалист по части мозгов — Розенбах»)56.

В планы Соловьева входило из Египта поехать в Палестину. Денег, однако, не хватило (философ не умел их считать, он их не тратил, а просто раздавал). Весной следующего года он снова в пути, теперь на Ривьере, затем в Швейцарии. Пробыв некоторое время в Петербурге, Соловьев приезжает в Москву. Осенью возвращается в Петербург. Здоровье его слабеет, он часто прибегает к алкоголю, чтобы как-то взбодрить себя. Работает по-прежнему много. Будучи не в силах отвечать на поступающую к нему корреспонденцию, он просит через газету «Новое время» понять и пощадить его. Одновременно сообщает о своих планах: «1) перевод Платона с этюдами о нем, 2) теоретическая философия, 3) эстетика, 4) эстетический разбор Пушкина, 5) библейская философия с переводом и толкованием Библии»57. За немногими исключениями (Платон, статья о Пушкине) планы остались невыполненными. Лето 1900 года застало его в имении С. П. Хитрово Пустынька. В июне он уже был в Москве, намереваясь затем посетить сестру в Калужской губернии и друга в Тамбовской. В Москве ему стало плохо, с трудом добрался он до имения князя E. H. Трубецкого Узкое. Здесь, проболев две недели (диагноз — полнейшее истощение, склероз, цирроз почек, уремия), Владимир Соловьев скончался 31 июля 1900 года. Похоронили его на кладбище Новодевичьего монастыря рядом с могилой отца.

Планы Соловьева остались невыполненными. Не завершил он своего основного труда с изложением философской системы. Но главное было сделано: Россия получила мощный импульс к самобытному философствованию, опиравшемуся на традиционную религиозность и достижения западной мысли. Все последующие русские мыслители в той или иной степени последователи Соловьева. Они не слушали его лекций, но знали его труды, усвоили его основную тему — соборное единение человечества, космическое его преображение, преодоление смерти. Но, прежде чем перейти к ученикам, ознакомимся с двумя современниками, не менее оригинальными, чем сам Соловьев. Это Федоров и Розанов. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012