Творцы русской идеи

Глава пятая. Смысл любви (ВЛ. Соловьев)

Владимир Сергеевич Соловьев (1853—1900) — первый русский профессиональный философ, значение которого вышло за пределы России. Два полных собрания сочинений, изданных в Германии, множество монографий о нем на основных языках Европы — веское тому свидетельство. До него философствовали в салонах, на страницах литературных журналов, Соловьев — университетский преподаватель. Он защитил две диссертации (магистерскую и докторскую), профессором, правда, не стал — так сложились обстоятельства, — но именно он положил начало академической философской традиции в России со своим неповторимым лицом.

Он появился на свет в семье знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева, автора монументальной «Истории России с древнейших времен». Старший брат Всеволод (всего в семье было двенадцать детей) стал известным в свое время историческим романистом. Одна из младших сестер Поликсена — поэтесса, публиковавшаяся под псевдонимом Allegro. Племянник Владимира Соловьева (и его биограф) — поэт и религиозный деятель Сергей Михайлович Соловьев-младший. Семья Соловьевых оставила заметный след в русской культуре двух последних веков. По материнской линии Соловьев приходился родственником Григорию Сковороде. Философ гордился своим пращуром, считал, что унаследовал от него свою духовность.

Из современников ему ближе всего духовно был Достоевский. Писатель говорил, что он «видел истину», философ должен был ее изложить и обосновать, чем он и занимался. И если это ему не удалось полностью, то объяснялось это краткостью отпущенных ему дней. Соловьев был увлечен русской идеей Достоевского. Он посвятил ей специальную брошюру. Более того, вся жизнь его, все его творчество были устремлены к углубленному пониманию различных сторон этой идеи. В юные годы ничто не выдавало в нем будущего религиозного мыслителя. Скорее, ему можно было предсказать естественнонаучную карьеру. «Я никогда потом не встречал материалиста столь страстно убежденного. Это был типический нигилист 60-х годов»1, — свидетельствует приятель.

В 1869 году Соловьев поступает в Московский университет; по желанию отца — на историко-филологический факультет, но в том же году переходит на физико-математический. «Я поступил в Университет, — пишет Соловьев в автобиографии, — с вполне отрицательным отношением к религии и с потребностью нового положительного содержания для ума. В естественных науках, которым я думал себя посвятить, меня интересовали не специальные подробности, а общие результаты, философская сторона естествознания. Поэтому я серьезно занимался только двумя естественными науками: морфологией растений и сравнительной анатомией»2.

Способностями и интересом к физике и математике будущий философ не обладал, поэтому вскоре возникли трудности с экзаменами. Постепенно накапливалось разочарование в естественных науках вообще. «...Это знание, — писал он в октябре 1871 года своей кузине Кате Романовой, в которую был влюблен, — само по себе совершенно пустое и призрачное. Достойны изучения сами по себе только человеческая природа и жизнь, а их всего лучше можно узнать в истинно поэтических произведениях»3. В другом письме (7 марта 1872 года): «...Наука не может быть последнею целью жизни. Высшая истинная цель жизни другая — нравственная (или религиозная), для которой и наука служит одним из средств»4.

В конце концов Соловьев решает покинуть физико-математическое отделение и сдать экстерном за историко-филологическое. Свое намерение он осуществляет в 1873 году. Надо сказать, что годы, отданные природоведению, Соловьев никогда не считал потерянным временем. В конце жизни он писал: «Я нисколько не жалею, что одно время величайшим предметом моей любви были палеозавры и мастодонты... Я только с благодарностью вспоминаю пережитое увлечение. Знаю, что оно было полезно для меня, думаю, что пройти через культ естествознания после гегелевских отвлеченностей было необходимо и полезно для всего русского общества в его молодых поколениях»5. Это важное признание: оно объясняет, почему Соловьев смог понять и принять научные устремления русского космизма.

Его «первой любовью в области философии» был Спиноза. Второе, более значительное увлечение — Шопенгауэр. Любовь к Шопенгауэру помещала ему в другом виде любви. В автобиографической повести «На заре туманной юности» Соловьев описывает объяснение с двоюродной сестрой, на которой собирался жениться. Выслушав его страстные слова, перемешанные с призывом идти по пути самоотрицания воли, она ответила спокойным и твердым отказом. «Спешу заметить, что это был мой последний опыт обращения молодых девиц на путь самоотрицания воли». До этого Соловьев пережил мимолетный роман со своей юной тетушкой А. Петкович, которая одаряла его поцелуями, а он приобщал ее к основам философии Шопенгауэра.

Сохранилось двадцать восемь писем Соловьева к Кате Романовой (в замужестве Селевиной). Перед нами своего рода исповедь. Существующий порядок вещей, пишет Соловьев, не удовлетворяет многих. Но есть три типа отношения к этому. Одни, хотя и понимают, что все не так, как должно быть, считают возможным и удобным приноровиться к существующему, найти теплое местечко и жить, как живется. Другие довольствуются бессильным презрением и ненавистью к существующей действительности, живут, проклиная ее. Третьи стремятся преобразовать мир. К ним причисляет себя философ.

«Сознавая необходимость преобразования, я тем самым обязываюсь посвятить всю свою жизнь и все свои силы на то, чтобы это преобразование было действительно совершено. Но самый важный вопрос: где средства. Есть, правда, люди, которым этот вопрос кажется очень простым, и задача легкою. Видя (впрочем, весьма поверхностно и узко) неудовлетворительность существующего, они думают сделать все дело, выбивая клин клином, т. е. уничтожая насилие насилием же, неправду неправдою, кровь смывая кровью; они хотят возродить человечество убийствами и поджогами. Это, может быть, очень хорошие люди, но плохие музыканты. Бог простит им, не ведают бо, что творят. Я понимаю дело иначе. Я знаю, что всякое преобразование должно делаться изнутри — из ума и сердца человеческого. Люди управляются своими убеждениями, следовательно, нужно действовать на убеждения, убедить людей в истине. Сама истина, т. е. христианство (разумеется, не то мнимое христианство, которое мы знаем по разным катехизисам), — истина сама по себе ясна в моем сознании, но вопрос в том, как ввести ее во всеобщее сознание, для которого она в настоящее время есть какой-то monstram — нечто совершенно чуждое и непонятное... Христианство, хотя безусловно-истинное само по себе, имело до сих пор вследствие исторических условий лишь весьма одностороннее и недостаточное выражение. За исключением только избранных умов, для большинства христианство было лишь делом простой полусознательной веры и неопределенного чувства, но ничего не говорило разуму, не входило в разум. Вследствие этого оно должно было быть заключено в несоответствующую ему, неразумную форму и загромождено всяким бессмысленным хламом. И разум человеческий, когда вырос и вырвался на волю из средневековых монастырей, с полным правом восстал против такого христианства и отверг его. Но теперь, когда разрушено христианство в ложной форме, пришло время восстановить истинное. Предстоит задача: ввести вечное содержание в новую, соответствующую ему, т. е. разумную безусловно форму. Для этого нужно воспользоваться всем, что выработано за последние века умом человеческим: нужно усвоить себе всеобщие результаты научного развития, нужно изучить всю философию»6.

Итак, жизненная задача поставлена: реформировать христианство, освободить его от чуждых наслоений, выявить его нравственную, гуманную сущность, облечь в новую, современную форму, сделать его всеобщим достоянием.

Еще до разрыва с Катей Соловьев поступает вольным слушателем в Духовную академию. Здесь кандидат (то есть обладатель диплома) Московского университета выглядит белой вороной. Одни считают его нигилистом, другие — религиозным фанатиком, третьи — просто сумасшедшим. Кто-то пустил слух, что он хочет стать монахом. Соловьев держится особняком, мнение окружающих его не беспокоит, он весь погружен в философские и богословские штудии. Делает уверенные шаги в стихосложении.

По своему умонастроению он близок славянофилам. Философский ориентир по-прежнему — Шопенгауэр. Впрочем, Соловьев внимательно изучает всю историю западной философии, особенно Канта. Переводит кантовские «Пролегомены» (этим переводом мы пользуемся до сих пор). В печати выходит первая статья «Мифологический процесс в древнем язычестве», воспроизводящая идеи Шеллинга и Хомякова. В журнале «Православное обозрение» появляются его историко-философские статьи, которые затем лягут в основу его магистерской диссертации.

На одаренного юношу обратил внимание профессор Московского университета П. Юркевич, высоко оценивший соловьевский перевод Канта. Он увидел в Соловьеве своего преемника по кафедре философии и взял его под свое покровительство, предложив защищать диссертацию. Для защиты пришлось отправиться в Петербург. Состоялась она 24 ноября 1874 года. Диссертанта приветствовал декан, официальный оппонент возражал сдержанно и столь же сдержанно отвечал соискатель. Но неофициальные оппоненты позитивисты Лесевич и де-Роберти дружно и резко обрушились на диссертацию. Автору пришлось от них отчаянно отбиваться.

Диссертация называлась «Кризис западной философии (против позитивистов)». Позитивизм дискредитирует философию, приписывая ей бесплодность в силу ее отвлеченного, «метафизического» характера. «Та самодовольная уверенность, с которою позитивизм из несостоятельности старой метафизики выводит то заключение, что несостоятельны и самые метафизические вопросы, которые поэтому и должны быть оставлены, — эта уверенность кажется мне крайне ограниченною и неосновательною. Я надеюсь напротив доказать, что окончившееся философское развитие завещало ближайшему будущему полное, универсальное разрешение тех вопросов, которые самим этим развитием разрешались односторонне, а потому неудовлетворительно»7.

Так начинал Соловьев свой поход против позитивистов. Он бил их прежде всего своей великолепной эрудицией. Прослеживая развитие западной теоретической мысли от исхода Средневековья до современности, диссертант показал постепенное углубление ее в проблему сущности мира. Особое внимание он уделил немецкой классике — Канту, Фихте, Шеллингу, Гегелю, затем подробно рассмотрел Шопенгауэра и Э. Гартмана. Учения двух последних возникли как необходимая реакция на рационалистическую ограниченность их предшественников. Достигнутый результат совпадает с тем, что утверждали богословы христианского Востока. В области логики и метафизики это признание односторонности, а потому неистинности двух крайностей — господствовавших здесь рационализма и эмпиризма; вместо абстрактных сущностей — утверждение в качестве определяющего начала конкретного всеединого духа; в области этики — преодоление самоутверждения отдельных воль: высшее благо достигается только совокупностью всех существ посредством целесообразного мирового развития.

«Новейшая философия, — утверждал Соловьев, — с логическим совершенством западной формы стремится соединить полноту содержания духовных созерцаний Востока. Опираясь, с одной стороны, на положительные науки, эта философия, с другой стороны, подает руку религии. Осуществление этого универсального синтеза науки, философии и религии — должно быть высшею целью и последним результатом умственного развития»8. Здесь впервые Соловьев сформулировал свою любимую идею всеединства, синтеза западной и восточной культур, которую пронесет через всю жизнь.

Противники Соловьева перенесли спор на страницы печати. Появились фельетоны в газетах, высмеивающие диссертацию. Соловьев отвечал тем же. Защита принесла Соловьеву известность. Юноша показал себя не только эрудитом и мыслителем, но и острым полемистом, умеющим отстаивать свою точку зрения. В январе 1875 года, едва отметив свое двадцатидвухлетие, Соловьев уже стоял на кафедре Московского университета и читал вступительную лекцию к курсу истории новейшей философии. Его покровитель Юркевич недавно скончался, и в соответствии с волей покойного его преемником стал молодой доцент. Курс был сравнительно невелик, в его основу была положена магистерская диссертация.

Одновременно Соловьев преподавал на женских курсах Герье. Курсистка Елизавета Поливанова, с увлечением слушавшая его лекции, рассказывает: «У Соловьева замечательные сине-серые глаза, густые темные брови, красивой формы лоб и нос, густые довольно длинные и несколько вьющиеся волосы... Это лицо прекрасно и с необычайно одухотворенным выражением, как будто не от мира сего, мне думается, такие лица должны были быть у христианских мучеников»9. Если бы Лиза Поливанова не была безнадежно влюблена в другого человека, она могла бы стать женой философа. Девушка произвела на Соловьева сильное впечатление. Философ добился того, чтобы его познакомили с ней, сделал предложение, но снова получил отказ.

Коль обманулся ты в любви, Скорей опять влюбись, А лучше посох свой возьми И странствовать пустись.

Перевод стихотворения Гейне был выполнен кстати: Московский университет отправил Соловьева в Англию для изучения в Британском музее гностической и средневековой философии. Но прежде чем мы последуем за ним, отметим одно важное для понимания судьбы Соловьева обстоятельство: он был визионер, ему являлись видения. В возрасте девяти лет он узрел Божественную премудрость — Софию. Об этом детском переживании он рассказал в стихотворении «Три свидания»: Пронизана лазурью золотистой, В руке держа цветок нездешних стран, Стояла ты с улыбкою лучистой, Кивнула мне и скрылася в туман.

Уже будучи кандидатом, а затем магистром философии, он увлекался спиритизмом, веря, но и не веря в то, что происходило во время сеансов. Когда ему явился дух покойного Юркевича, сомнения, казалось, рассеялись полностью. Но оказавшись в Лондоне и отправившись к тамошним спиритам, он обнаружил шарлатанство. «На меня английский спиритизм, — писал он своему другу, — произвел такое же впечатление, как на тебя французский: шарлатаны, с одной стороны, слепо верующие — с другой, и маленькое зерно действительной магии»10.

Соловьев ищет истинные пути к сверхчувственному. В Британском музее, забывая обедать, днями сидит над книгами о каббале, ведет таинственные записи. Вот, например, молитва к святой Софии, то ли сочиненная им самим, то ли откуда-то переписанная. «Пресвятая божественная София, существенный образ красоты и сладость сверхсущего Бога, светлое тело вечности, душа миров и единая царица всех душ, глубиною неизреченную первого сына твоего и возлюбленного Иисуса Христа молю тебя: снизойди в темницу душевную, наполни мрак наш своим сиянием, огнем любви своей расплавь оковы духа нашего, даруй нам свет и волю, образом видимым и существенным явись нам, сама воплотись в нас и в мире, восстанавливая полноту веков...»11

И София вновь явилась...
И предо мной она сияет снова
— Одно ее лицо — оно одно.
«В Египте будь!» — внутри раздался голос,
В Париж! — и к югу пар меня несет,
С рассудком чувство даже не боролось:
Рассудок промолчал, как идиот.

Впрочем, все могло быть и иначе: иронические стихи (к тому же написанные четверть века спустя после событий) — ненадежный источник. И обвинения к рассудку неосновательны. В письме к матери из Лондона звучат вполне рассудочные тона, он просит не присылать шубу: на воздухе здесь теплее, чем дома; к тому же по ходу своих занятий он должен на несколько месяцев уехать в Египет.

Ехал Соловьев не спеша, потратив на дорогу почти месяц. (Двенадцать дней провел в Париже.) В Египет прибыл с рекомендательным письмом к министру внутренних дел и русскому консулу. Жил он в европейской гостинице со всеми удобствами. Осматривал местные достопримечательности. В пустыне однажды наткнулся на бедуинов, в темноте принявших его (разгуливавшего среди песков в цилиндре) за сатану и чуть не убивших его. И вскоре пережил новую встречу с Софией. Об этом речь идет не только в «Трех свиданиях», но и в написанном в Каире стихотворении:

Вся в лазури сегодня явилась
Предо мною царица моя,
— Сердце сладким восторгом забилось,
И в лучах восходящего дня
Тихим светом душа засветилась.

Не исключено, что и эти стихи надлежит понимать иносказательно, встреча с Софией могла быть чисто интеллектуальной. В Каире, где Соловьев провел всю зиму, он начал писать диалог «София». Философ беседует с самой мудростью (Софией). Сначала он излагает ей цели своего путешествия к берегам Нила: «Здесь в колыбели истории я думаю найти какую-нибудь нить, которая через развалины и могилы настоящего связала бы первоначальную жизнь человечества с новой жизнью, которую ожидаю»12.

Надо сказать, что в этой постановке вопроса (обращение к прошлому для постижения будущего) и в том, как София станет поучать искателя истины, заметно влияние философа, имя которого Соловьев почему-то предпочитает не называть — Шеллинга, София — явная шеллингианка — отвергает позитивизм и кантианство. Явление не есть бытие само по себе, но оно ему соответствует. Отвергается и гегелевская идея совпадения бытия и познания в ходе постижения абсолютной истины. Если такое совпадение произойдет, то исчезнет действующий субъект и само бытие превратится в действие. Далее София излагает идею абсолютного первоначала, которое еще не есть бытие, а только его будущий носитель, нечто простое и единое. «Единое — это все и все — единое» — такова формула пантеизма. София явно придерживается этого учения, отмечая, что оно до сих пор не получило реализации. Восточные учения настаивают на обезличенном единстве. Запад жертвует субстанциальностью во имя множественности форм, единство для него лишь внешний порядок. Будущая вселенская религия должна соединить обе эти тенденции и осуществить подлинное всеединство.

Мудрость предполагает любовь. Мораль вселенской религии основана на любви. Любовь натуральная, иными словами, половая, носит сугубо личный характер. Интеллектуальная любовь устремлена к отечеству, к человечеству, к Богу. Соловьев считает возможным синтез двух видов любви — это абсолютная любовь, духовная общность вселенской церкви. Последняя представляет собой и иерархическую организацию: во главе стоит папа, каждая часть света имеет своего патриарха, затем следуют митрополиты, епископы и т. д. Святые отцы — законодатели; помимо них Соловьев видит в обществе обширный слой производителей — ремесленников и земледельцев. Особая роль в утопии Соловьева отведена женщинам: они — воспитательницы. В диалоге «София» намечены контуры всех будущих поисков Соловьева — в области философии, религии, культуры.

Вернувшись в Россию (а возвращался он не спеша и не прямым путем, а через Сорренто, Ниццу, Париж), Соловьев обращается к систематизации своих идей. Осенью 1876 года он читает в Московском университете курс логики и истории философии. Одновременно работает над произведением «Философские основы цельного знания», которое намеревается защитить в качестве докторской диссертации и публикует по частям в периодике. Работа заслуживает внимания.

Речь идет о трех типах философии. Два из них относятся исключительно к познавательной способности человека — это эмпиризм и идеализм. Первый ограничивается познанием внешних явлений, второй возводит понятие, мысль в единственную подлинную реальность. Симпатии Соловьева принадлежат третьему виду философии, который охватывает не только знание, но и более высокие потенции души — нравственное и художественное чувство. Соловьев называет это «философией жизни» и — не совсем удачно — «мистицизмом» (ибо речь идет об интуитивных озарениях в поведении и творчестве, а не об оккультных делах).

Цельное знание представляет собой синтез трех разновидностей философствования и состоит, по мнению Соловьева, из трех частей любой традиционной системы философии — логики, метафизики, этики. Соловьев начинает с логики. И останавливается: работа осталась незавершенной.

Им владеют уже новые идеи. Точнее, идеи те же (синтез духовных потенций), новым выглядит изложение. В 1877 году в журнале «Русский вестник» Соловьев начинает публиковать новую работу — «Критика отвлеченных начал», которую через три года защитит в качестве докторской диссертации. Отвлеченные начала — это неприемлемая для Соловьева «школьная» философия — эмпиризм и идеалистический рационализм. Сюда же он относит и «отвлеченный клерикализм» католической религии. Каждое из этих направлений было плодотворным для своего времени, но теперь необходим высший синтез — «положительное всеединство».

«Этот великий синтез не есть чья-нибудь субъективная, личная потребность: недостаточность эмпирической науки и бесплодность отвлеченной философии, с одной стороны, а с другой стороны, невозможность возвратиться к теологической системе в ее прежней исключительности, необходимость восполнить мистическое начало элементами рациональными и природными — реализовать его как всеединое — все это ясно сознано умом человечества как результат его отрицательного развития»13.

«Отрицательное» в данном контексте означает отвлеченное, абстрактное; «положительное» — конкретное, жизненное, связанное с идеалом. Термины восходят к Шеллингу. Соловьев странным образом его не вспоминает. На защите докторской ему об этом напомнили, и он признал свою близость позднему Шеллингу.

Соловьев по-прежнему делит философию на три части, таковыми являются теперь этика, метафизика (теория познания), эстетика. В «Философских началах цельного знания» он хотел завершить изложение этикой, теперь он с нее начинает. В свое время Кант говорил о примате практического разума. Соловьев реализовал эту идею: первое слово философа принадлежит нравственности. Соловьев пока не решается принять другую кантовскую идею — автономию морали. Только признание бытия Бога и бессмертия человека (по Канту недоказуемые) является для Соловьева единственной прочной опорой нравственности. Свою позицию Соловьев характеризует как прямо противоположную точке зрения Канта. А в главном своем труде — «Оправдание добра» он признает правоту Канта.

Теоретический раздел докторской диссертации содержит знакомую нам критику ограниченности «отвлеченных начал» — эмпиризма и рационализма. Обозначая контуры познавательных способностей, долженствующих обеспечить положительное всеединство знания, «свободную теософию», Соловьев называет веру, воображение и творчество. Но только называет, обрывая на этом ход изложения. Третья часть — эстетическая — вообще осталась ненаписанной.

Защита прошла в Петербурге в 1880 году без каких-либо осложнений. Соловьев стал доктором философии. Московский университет он покинул еще в феврале 1877 года (не желая участвовать в профессорской распре). Летом того же года он отправился на театр военных действий с Турцией в качестве корреспондента. Он приобрел даже револьвер, пользоваться которым ему, разумеется, не пришлось: на передовую он так и не попал.

О патриотическом подъеме, который он пережил в те дни, свидетельствует прочитанная в Москве его публичная лекция «Три силы». Три силы, определяющие судьбы истории, суть мусульманский Восток, западная цивилизация, славянский мир. В первом случае все сферы человеческой деятельности находятся в состоянии обезличенности и слитности, это мир бесчеловечного бога. Западная цивилизация довела до предела свободную игру частных интересов, это мир индивидуализма и эгоизма, мир безбожного человека. Третья сила призвана преодолеть ограниченность двух низших позиций.

«Только Славянство, в особенности Россия, осталась свободною от этих двух низших потенций и, следовательно, может стать историческим проводником третьей. Между тем две первые силы совершили круг своего проявления и привели народы, им подвластные, к духовной смерти и разложению. Итак, повторяю, или это есть конец истории, или неизбежное обнаружение третьей всецелой силы, единственным носителем которой может быть Славянство и народ русский»14.

Этот абзац почти слово в слово совпадает с тем, что написано в вводной главе к «Философским основам цельного знания», которая затем была опубликована и в составе работы «Критика отвлеченных начал». Соловьев придавал значение этому пассажу, в нем выражена его позиция. Вскоре, однако, он ее покинет.

В начале 1878 года он читает цикл публичных лекций по философии религии, который при публикации получает название «Лекции о богочеловечестве». Лекции имели шумный успех, вся образованная столица съезжалась «на Соловьева». По свидетельству Достоевского, чтения посещались «чуть ли не тысячною толпою»15. Бывал на них и Лев Толстой. С Достоевским Соловьев подружится (они вместе совершат поездку в Оптину пустынь), отношения с Толстым останутся прохладными.

В «Чтениях...» Соловьев уже одинаково критически смотрит и на западное, и на восточное христианство. На католицизм он нападает по-прежнему, но признает и заслуги этой религии: Запад выпестовал идею индивидуальности, воплотившуюся в образе «богочеловека». Восток создал образ «че- ловекобога», олицетворение универсализма. Задача состоит в том, чтобы свести воедино оба христианских принципа, «...и вследствие этого свободного сочетания породить духовное человечество»16. Идея синтеза неизменно владеет умом Соловьева, раньше он отстаивал ее в философии, теперь он переносит ее на религиозные дела, которые в ближайшем будущем поглотят его целиком.

В «Чтениях...» концепция всеединства развернута в космических масштабах. Космогонический процесс ведет, по Соловьеву, к слиянию Бога и отпавшего от него мира. Астральная эпоха, когда материя концентрируется в звездных телах, сменяется органической, завершением которой выступает человек. «В человеке мировая душа впервые соединяется с божественным Логосом в сознании как чистой форме всеединства»17. Человек становится посредником между Богом и миром, устроителем и организатором Вселенной.

Соловьев преподает в Петербургском университете. После защиты докторской он имеет право на профессуру, но его по-прежнему держат в приват-доцентах. Вскоре он отказывается от академической деятельности (так и не став профессором) — после того, как он выступил в защиту цареубийц, однако отнюдь не вследствие этого. Когда заканчивался судебный процесс, Соловьев в публичной лекции обратился к Александру III с призывом помиловать участников покушения на его отца. Судя по сохранившейся записи, в словах Соловьева содержалась и определенная угроза: «...если государственная власть отрицается от христианского начала и вступает на кровавый путь, мы выйдем, отстранимся, отречемся от нее»18.

На следующий день его пригласили к градоначальнику и потребовали объяснений. Дело приняло серьезный оборот, доложили царю. Государь распорядился сделать философу внушение и велел ему некоторое время воздержаться от публичных выступлений. Из университета его не гнали. Прошение об отставке, поданное осенью, с весенним инцидентом не связано. В письме одному из друзей Соловьев сообщал о своем намерении переехать вскоре в Москву. Ему не сиделось на одном месте, он вел неустроенную жизнь странника. В Петербурге жил в гостинице, в Москве — у матери (отец умер в 1879 году). Охотно гостил в имениях друзей. Был страстно влюблен в Софью Петровну Хитрово, которая была замужем. Надежды основать семью не было никакой, не было, впрочем, и твердого намерения.

В 1883 году Соловьев публикует небольшую, но крайне важную для понимания концепции всеединства статью «На пути к истинной философии». Разбирая взгляды одного из учеников Шопенгауэра, он формулирует свою основную идею: «Ни чистого вещества, состоящего в одном протяжении, ни чистого духа, состоящего в одном мышлении, на самом деле не существует... Вся наша действительность, мы сами и тот мир, в котором мы живем, одинаково далеки и от чистой мысли, и от чистого механизма. Весь действительный мир состоит в постоянном взаимоотношении и непрерывном внутреннем взаимодействии идеальной и материальной природы»19. Нечто подобное в свое время утверждал Шеллинг, свое учение он также называл философией всеединства.

Начинается новый этап в творчестве Соловьева, когда он отодвигает (на время) философские изыскания и обращается целиком к проблемам религии. Объединение церквей — православной и католической — такова, по его мнению, насущная задача. В славянофильской газете «Русь», издававшейся Иваном Аксаковым, Соловьев публикует работу «Великий спор и христианская политика», где ставит вопрос о восстановлении церковного единства. Аксаков недоволен, требует поправок, снабжает публикуемый текст своими комментариями. Соловьев пишет: «В день падения Константинополя в виду наступающих турецких войск последним свободным заявлением греков был клич: "Лучше рабство мусульманам, чем соглашение с латинянами". Приводим это не для укора несчастным грекам»20. Аксаков снабжает это место примечанием: «Стократ благословенны греки за то, что предпочли внешнее иго и внешние муки отступлению от чистоты истины Христовой и сохранили нам ее, не искаженную папизмом»21. «Русь» печатает возмущенные письма читателей: Соловьева обвиняют в антипатриотизме, в забвении русских интересов, кто-то пустил слух, что он принял католичество.

«Обо мне, — пишет Соловьев Аксакову, — распространился решительный слух, что я перешел в латинство. Я бы не считал постыдным сделать это, но именно мои убеждения не допускают ничего подобного. Употреблю глупое сравнение: представьте себе, что моя мать на ножах со своей сестрой и даже не хочет признавать ее за сестру. Неужели, чтобы помирить их, я должен бросить свою мать и перейти к тетке? Это нелепо. Все, что я должен, — это внушать своей матери и своим собратьям, что противница ее все-таки родная законная сестра, а не... и при своих старых грехах все-таки порядочная женщина, а не... и что им лучше и благороднее бросить старые счеты и быть заодно»22. В ранних своих трудах Соловьев ратовал за «духовный» синтез — «свободную теософию», теперь ему нужно «клерикальное единение» — «свободная теократия», «вселенская церковь».

Все, что вышло в этот период (до 1889 года) из-под пера Соловьева, так или иначе трактует проблему создания «вселенской церкви». Наиболее крупные труды — «История и будущность теократии» (1885—1887) и «Россия и вселенская церковь», написанная и изданная в Париже (по-французски) в 1888 году. Двумя годами раньше Соловьев совершил поездку в Хорватию. Тамошний католический епископ Штросс-майер, узнав об идеях Соловьева, пригласил его в Загреб (в этом городе и ныне в память о визите русского философа есть улица Соловьева). Здесь Соловьев в виде письма к Штроссмайеру создает своего рода меморандум об объединении церквей. Отпечатанный тиражом в десять экземпляров, он попал в руки папы Льва XIII и заслужил его одобрение. Но дальше этого дело не пошло.

Русское духовенство и славянофилы возмущены Соловьевым. Его произведения на религиозные темы запрещены в России. Но и за границей он не получает надлежащей поддержки. Иные католики видят в нем еретика, ему приходится защищать от их нападок православную церковь, кровные связи с которой Соловьев никогда не порывал. Прав А. Лосев, утверждающий, что Соловьев — «самый искренний и горячий защитник максимально-канонического и строжайше догматического православия»23. Среди ортодоксально мыслящих папистов ему было не по себе.

Разочарованный, одинокий возвращается Соловьев из Франции на родину. Он ждет репрессий — ссылки в Сибирь или на Соловки. Ничего такого не происходит. Втянувшись в дискуссию о судьбах русского народа, Соловьев выступает против двух крайних позиций — «крепостников» и «народо-поклонников». Крепостниками Соловьев называет не тех, кто мечтает о восстановлении личной зависимости крестьян: спустя тридцать лет после ее отмены таких не найти; зато распространен взгляд, согласно которому русский народ обречен если не на вечное, то длительное гражданское и культурное несовершеннолетие, отдан на попечение «лучшим людям». Наш простой народ далек от совершенства, «но ведь этим господам нужно, чтобы он был как можно хуже». И это возмущает Соловьева: «Если частные интересы какой бы то ни было группы людей ставятся на место общего блага и преходящие факты идеализируются и выдаются за вечные принципы, то получаются не настоящие идеалы, а только идолы»24. Статья Соловьева так и называется «Идолы и идеалы». Другая негодная позиция — вид современного идолопоклонства — преклонение перед всем, что есть в простом народе, даже перед его пороками. Лев Толстой с его проповедью «опрощения» здесь упомянут, хотя Соловьев (никогда не принимавший толстовства) пока на открытую полемику с ним не решается. Задача образованного класса, настаивает Соловьев, относительно народа состоит не в том, чтобы его эксплуатировать, и не в том, чтобы ему поклоняться и уподобляться, а в том, чтобы приносить ему действительную пользу, заботясь, чтобы он был просвещеннее и счастливее. 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012