Кант

Вместо эпилога

Человек умирает, мысль остается. Бессмертие философа в том, что он смог, что успел сказать, что было услышано. Бес­смертие не имеет прописки, бессмертие интернационально.

Вместо эпилога вниманию читателя предлагается три этю­да о связях Канта с русской культурой. Один посвящен забы­тому прижизненному эпизоду, два других — эпизодам из рус­ского бессмертия Канта. Все вместе поможет подвести итог.

Работая над перепиской Канта, встретил я незнакомое имя — Белосельский. Заглянул в справочники. В БСЭ, в «Философской энциклопедии» и в «Краткой литератур­ной» — ни слова. Из «Русского биографического словаря» (1908, СПб.) почерпнул следующие сведения.

Князь Александр Михайлович Белосельский-Белозер-ский (1752—1808) был образованнейшим человеком своего времени, состоял членом Петербургской академии наук, Российской академии словесности, Академии художеств, Академии древностей в Касселе, Академии словесности в Нанси, Болонского института. Белосельского знали как дипломата и поэта. Он был посланником в Дрездене и Ту­рине. Писал главным образом по-французски. На русском языке его перу (в сотрудничестве с Карамзиным) принадле­жит текст фривольной музыкальной пьесы «Олинька или первоначальная любовь». О философских заслугах Белосель­ского справочники молчат.

Между тем именно на них обращает внимание Кант. В наброске письма Белосельскому он говорит: «Вашему си­ятельству суждено было разработать то, над чем я трудился в течение ряда лет, — метафизическое определение границ познавательных способностей человека, но только с другой, а именно, с антропологической стороны» (80, с. 573).

Мы знаем, что Кант не был льстецом, а в эпистолярном жанре не отличался прилежанием. Мы помним, как не от­кликнулся он на приглашение королевы Луизы. Как не отлись сильные морозы, и в нетопленой гостиной останки фи­лософа, который еще при жизни почти превратился в ске­лет, могли противостоять тлению. Гроб несли 24 студента, за гробом шел строем весь офицерский корпус гарнизона и ты­сячи сограждан. Сенат университета встретил похоронную процессию у собора, где прозвучали слова последнего про­щания. Священника не было.

Похоронили Канта в профессорском склепе, примыкав­шем к собору с северной стороны. Это была старинная при­стройка, которая уже через несколько лет пришла в полную ветхость. В 1809 году ее снесли и на ее месте соорудили про­гулочную галерею, получившую название «Стоя кантиана». В конце галереи находилась могила Канта, над которой те­перь установили его бюст и высекли двустишие:

Здесь увековечен достойно великий учитель, Юноша, думай о том, как обессмертить себя!

«Стоя кантиана» просуществовала лишь до конца XIX ве­ка. В 80-х годах над могилой философа возвели часовню в псевдоготическом стиле. Но и она оказалась недолговечной. В 1924 году мемориал Канта был снова перестроен и приоб­рел наконец тот вид, который имеет сегодня. Строгие пря­моугольные колонны несут портик. Внизу под ним на ка­менных плитах— каменный гроб. На стене надпись:

IMMANUEL KANT

Могила Канта — единственное сооружение в центре со­временного Калининграда, чудом пережившее Вторую ми­ровую войну. Ныне остров, окаймленный с двух сторон ре­кой, полностью очищен от развалин. Высится лишь руина собора, к которой примыкает кантовский мемориал. 22 ап­реля 1974 года, когда исполнилось 250 лет со дня рождения Канта, сюда пришли философы, приехавшие из разных го­родов страны, и принесли живые цветы...

животная «тупость», где господствуют чувства и инстинкт. Далее, «сфера простоты или суждения», здесь руководству­ются здравым смыслом и интуицией. Затем «сфера рассудка» отличительные черты которой — ясность, последователь­ность, упорядоченность. Выше расположена «сфера прозор­ливости или трансценденции», ее особенность — познание предмета как целого. Это сфера философии. Здесь видят сразу множество опосредований. Комментируя этот раздел, Белосельский говорит об игре как школе, где тренируются творческие силы. И наконец, «сфера духа» — область твор­ческого воображения, гения. Дух — вершина познания, он «показывает больше, чем ожидают увидеть», он — враг «за­стоя и пределов», единственный предел для него — сама жизнь: воображение должно оперировать только реальным материалом, не фантомами, иначе на своих крыльях (выра­зительно изображенных на схеме) оно может легко унестись в «пространства вымыслов». Между познавательными «сфе­рами» Белосельский располагает «пространства ошибок», как бы указывая на рубеж, за которым познание превраща­ется в свою противоположность. «Сферы» — узенькие поло­ски, «пространства» — довольно широкие полосы, автор явно убежден, что ошибки, безрассудство и глупость в человече­ском мире превосходят по размеру способность умножать и усваивать знания. 

Кант увидел в схеме Белосельского все те познаватель­ные способности, которые описаны в «Критике чистого ра­зума». Был ли Белосельский знаком с этим произведением? В какой мере вообще духовное влияние Канта было его уде­лом? Сказать трудно. Прочитав впервые «Дианиологию», я невольно представил себе русского дипломата учеником кё-нигсбергского философа, посылающим на отзыв учителю плоды своих раздумий над его трудами. Как заманчиво бы­ло это предположение! Тем более что в одной немецкой книге (К. Ставенхаген. «Кант и Кёнигсберг», см. 113) встре­тилось упоминание о Белосельском как о русском студенте Канта. Но исследователь, как следователь, должен отдавать себе полный отчет в достоверности выдвигаемой им версии. В опубликованных матрикулах Кёнигсбергского универ­ситета той поры имя Белосельского не значится. Может быть, русский аристократ был вольнослушателем? Нет ника­ких достоверных свидетельств о его пребывании в городе Канта. Нет данных и о знакомстве с трудами Канта. Форми­рование философских взглядов Белосельского происходило под влиянием французских энциклопедистов — Даламбера, Вольтера, Руссо, Монтескье, Кондильяка, имена которых мы встречаем на страницах «Дианиологии». (Имя Канта не упоминается ни разу.)

Помимо колоссальной разницы в основательности разра­ботки затронутых проблем, есть между Белосельским и Кан­том одно принципиальное отличие в самом подходе к делу. Для Канта перечисленные способности присущи познанию, как таковому, в той или иной степени любому человеку. Для Белосельского каждая отмеченная им «сфера» — своего рода разряд, в который природа зачисляет человека, в пределах которого он может себя совершенствовать, но за рамки кото­рого он выпрыгнуть не может. Белосельский видит социаль­ное неравенство и не одобряет его, неравенство способнос­тей он считает естественным и непреодолимым. Человеку остается лишь правильно определить свою принадлежность к той или иной сфере и развивать способность, данную ему от рождения.

Белосельский приложил к своему трактату еще одну схе­му, в которой дал «дианиологическую» классификацию не­которых знаменитостей, распределив их по четырем своим интеллектуальным «сферам». Аргументами он себя не ут­руждал. Можно лишь гадать, почему в «сфере суждения» на­ряду с философом Эпиктетом и художником Дюрером ока­залась мадам де Помпадур. В «сфере рассудка» мы видим Людовика XIV, Лютера, Пуссена, Эпикура, Юма. В «сфере прозорливости» — Кромвеля, Кальвина, Локка, Паскаля. В «сфере духа» — Петра I, Фридриха II, Леонардо, Рафаэля, Микеланджело, Шекспира, Платона, Декарта, Руссо. Здесь трактат Белосельского опускается до уровня светской бесе­ды — занимательной, но необязательной.

В творчестве Белосельского «Дианиология» не случайная вещь. Не могу сказать, что я досконально изучил его (хотя оно, безусловно, того заслуживает), но кое-что все же узнал и даже добрался до некоторых неопубликованных произведе­ний. В рукописном «Диалоге на смерть и на жизнь» Бе­лосельский говорит о пользе игры, сравнивает дарование игрока с разумом математика и ссылается при этом на «Диа-ниологию». В конце диалога — изречение, созвучное пафосу трактата: «Наслаждайтесь всем досыта, но не до усталости». Мудрый, уравновешенный человек был Александр Михайло­вич Белосельский. А вот афоризм, перекликающийся с идеей о неизменности людской натуры: «Гора переменила свое ме­сто — верь, ежели угодно. Человек переменил свой нрав — не верь!» Все это хранится в Центральном государственном ар­хиве литературы и искусства. Там же находится один доку­мент, имеющий уже прямое отношение к биографии Канта.

Как развертывались дальнейшие поиски? Есть о Бело-сельском две работы. Русская — А. А. Верещагин. Москов­ский Аполлон. Петроград, 1916 (тираж 300 экземпляров!); и французская — А. Мазон. Двое русских — французские писа­тели. Париж, 1964 (96). Верещагин описывает альбом «мос­ковского Аполлона», как называли Белосельского современ­ники. Он был «любимцем муз», знатоком живописи и музыки, сочинял стихи — французские и русские, мы нахо­дим их в альбоме. Рядом — письма Вольтера, Мармонтеля и других знаменитостей, автографы Екатерины II и Павла I. Попутно Верещагин рассказывает о жизни владельца альбома. Он с похвалой отзывается о дипломатических донесениях князя из Турина, содержавших объективный анализ револю­ционных событий во Франции, что, впрочем, повлекло недо­вольство императрицы и послужило причиной отзыва его на родину. Журит Верещагин Белосельского за фривольную «Олиньку...», постановка которой вызвала скандал, чуть было не закончившийся бедой для автора. О «Дианиологии» Вере­щагин упоминает мимоходом и притом крайне пренебрежи­тельно. По его мнению, это «философский сумбур».

Мазон оперирует более обширным кругом источников, чем Верещагин. Он привлек архивные материалы и впервые опубликовал ряд неизвестных французских произведений Белосельского. Интересны сообщаемые им сведения о вос­питателе молодого князя. Это был француз Тьебо, юрист и писатель, член Берлинской академии наук, впоследствии якобинец. Что касается «Дианиологии», то Мазон переска­зывает ее содержание, но, ссылаясь на Верещагина, оцени­вает ее невысоко.

Мы все же доверимся Канту. После известной нам общей восторженной характеристики трактата в черновике письма следует разбор схемы познания, принадлежащей Белосель-скому. Сначала Кант буквально повторяет то, что написано в «Дианиологии». Но затем идут уточнения и отклонения. И текст обрывается. К какому выводу пришел Кант? На чем он остановился? Самого письма в Полном собрании сочи­нений нет. Может быть, оно вообще не было отправлено?

Не будем спешить с выводами. Заглянем снова в книгу Мазона. В приложениях к ней опубликованы интересные материалы о подготовке несостоявшегося русского издания «Дианиологии» («Умословия»!). Сохранилась часть перево­да, титульный лист с цензорским разрешением от 3 января 1795 года, предисловие переводчика. Как курьез, Мазон вос­произвел включенный в предисловие перевод письма Канта Белосельскому. Он полагал, что это мистификация, дело рук какого-нибудь льстеца из окружения князя. Мазон усомнил­ся в подлинности письма, ибо в архиве князя ему не удалось обнаружить немецкого оригинала и он «не нашел его следов в Германии» (96, с. 80). К тому же перевод письма кем-то перечеркнут.

Скептицизм — полезная вещь для историка, но только при соблюдении одного правила: любое сомнение проверяй сомнением же, семь раз проверь! Мазон поспешил с нега­тивной оценкой «Дианиологии». Мазон плохо искал «сле­ды» письма Канта в Германии. (Достаточно было заглянуть в Полное собрание сочинений, чтобы увидеть черновик, на­чальные фразы которого совпадают с окончательным вари­антом.) Мазон, как я убедился впоследствии, неточно вос­произвел хранящийся в архиве перевод.

Под публикацией Мазона стоит ссылка на архив Литера­турного музея. Там меня ждало разочарование: ничего по­добного нет и никогда не было. В Театральном музее когда-то хранился фонд княгини Зинаиды Волконской (дочери А. М. Белосельского), где находятся интересующие меня ма­териалы. Теперь это все в ЦГАЛИ — фонд 172, опись 1, еди­ница хранения 153. Открываю папку и на вкладыше, где расписываются читатели, вижу отметку: «Для Мазона». Это значит, что французский славист сам с текстом не работал, для него сняли машинописную копию, причем сделали это небрежно — с пропусками и ошибками, затрудняющими по­нимание и без того неудобочитаемого текста. Есть в публи­кации Мазона многоточие, в подлиннике на этом месте большая клякса. Беру лупу и вижу le bon sens (здравый смысл). Француз здесь не встал бы в тупик. Перевод письма Канта действительно перечеркнут. Иначе с ним обойтись бы­ло нельзя: он выполнен ужасно, некоторые слова перевраны до неузнаваемости. Только немецкий черновик позволяет по­нять их смысл. Заглядывая в черновик, вспоминая, что мне приходилось встречать в других местах у Канта, я выправляю перевод. В результате возникает следующая реконструкция, в первом издании этой книги опубликованная впервые...

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012