Кант

Глава первая. Плоды просвещения

Когда читаешь эти строки, на ум невольно приходит «Микромегас» Вольтера. Герой этого философского памфлета — обитатель планетной системы Сириуса, ростом в двадцать четыре тысячи раз выше человеческого, путешествует по космосу в сопровождении карлика с Сатурна, который только в тысячу раз больше человека. В конце концов они попадают на Землю, которая им кажется весьма жалкой. С большим трудом при помощи микроскопа пришельцы обнаруживают на нашей планете разумные существа, вступают с ними в беседу (это были члены французской научной экспедиции во главе с астрономом Мопертюи, измерявшей земной меридиан) и быстро убеждаются в их непроходимой тупости, которая, впрочем, не мешает обладать определенным запасом точных научных сведений.

Если бы «Микромегас» не появился на три года раньше, чем «Всеобщая естественная история и теория неба», можно было бы подумать, что Вольтер пародирует Канта. В памфлете упоминаются «силы притяжения и отталкивания» и имя англичанина Дергема, работа которого, по свидетельству Канта, впервые навела его на идею системности мироздания. И все же эти совпадения неслучайны. Вольтер, осыпанный милостями Фридриха II, жил в начале 50-х годов в Пруссии; «Микромегас» высмеивал не только схоластические распри различных философских школ, но и некоторые специфические черты «Берлинского Просвещения». Увлечение астрономией было повальным. Приглашенный из Парижа Мопертюи возглавлял Прусскую академию наук. Кант хотя и не бывал в Берлине, но жил духовными веяниями, приходившими из столицы, его трактат отразил их сильные и слабые стороны. Вот почему «Микромегас» звучит сегодня как сатирический парафраз некоторых страниц кантовского труда. Впрочем, последний нам известен лучше других, ныне забытых, но в свое время пользовавшихся популярностью и содержащих куда более фантастические спекуляции, чем те, на которые решался Кант. В «Космологических письмах» Ламберта утверждалось, например, что наиболее разумные существа обитают на кометах.

Сегодня многое во «Всеобщей естественной истории...» (даже то, что не вызывает улыбки) представляется устаревшим. Современная наука не приемлет ни основную гипотезу об образовании Солнечной системы из холодных рассеянных частиц вещества, ни ряд других положений, которые пытался обосновать Кант. Но главная философская идея — историзм, идея развития — остается незыблемой. «Кантов-ская теория возникновения всех теперешних небесных тел из вращающихся туманных масс была величайшим завоеванием со времени Коперника, — писал Энгельс— Впервые было поколеблено представление, будто природа не имеет никакой истории во времени. До тех пор считалось, что небесные тела с самого начала движутся по одним и тем же орбитам и пребывают в одних и тех же состояниях... В этом представлении, вполне соответствовавшем метафизическому способу мышления, Кант пробил первую брешь».

* * *

Создатель космогонической гипотезы, проложившей дорогу диалектическому воззрению на мир, автор двух книг и двух оригинальных статей, обративших на себя внимание, все еще числился студентом; точнее — кандидатом (так и сейчас называют в Германии человека, который прослушал курс наук, но не завершил надлежащим путем свое высшее образование). Задумываясь о будущем, Кант видел себя университетским преподавателем. За годы учительства он скопил небольшую сумму, необходимую для начала академической карьеры. Дело было за ученой степенью.

Незадолго до того как ему исполнился тридцать один год, 17 апреля 1755 года, Кант подает на философский факультет магистерскую диссертацию «Об огне». Это написанная на двенадцати листах каллиграфическим почерком латинская рукопись. Магистерская диссертация не защищалась, ее назначение — получить допуск к экзаменам. Диссертация была принята, и через четыре недели Кант держит устный экзамен. Наконец 12 июня — заключительный торжественный акт возведения в ученую степень, промоция. Декан произнес речь, посвященную одной из проблем гебраистики, затем соискатель прочитал доклад на латинском языке, в заключение он обратился со словами благодарности к ученому сообществу, открывшему перед ним дверь в науку.

Но это еще не означало принятия в члены факультета. Для того чтобы магистр (или доктор — звания эти были равноценны) получил право читать лекции, он должен был пройти габилитацию, то есть защитить еще одну диссертацию. Габилитация предусматривала диспут. Поэтому титульный лист второй кантовской диссертации выглядел следующим образом: «Новое освещение первых принципов метафизического познания, каковое сочинение магистр Иммануил Кант из Кёнигсберга с разрешения высокого философского факультета будет защищать в публичной дискуссии в философской аудитории 27 сентября 1755 года от 8 до 12 часов утра на предмет принятия его в число членов означенного факультета. При этом респондентом выступит кандидат богословия Христофор Авраам Борхардт из Гейли-генбейля в Пруссии, а в качестве оппонентов — студент богословия Иоганн Готфрид Меллер из Кёнигсберга, кандидат прав Фридрих Генрих Самуил Лизиус из Кёнигсберга и кандидат прав Иоганн Рейнгольдт Грубе из Кёнигсберга». Респондентом назывался участник диспута, поддерживавший соискателя. В процедуре защиты ему отводилась важная роль; от имени Борхардта диссертация была посвящена губернатору Восточной Пруссии Левальду.

Диспут состоялся в назначенное время и принес Канту звание приват-доцента, то есть внештатного преподавателя, труд которого оплачивался самими студентами. Вскоре после габилитации Кант дебютировал как лектор. Аудиторий в «Альбертине» не хватало, поэтому многие преподавали дома. Кант жил в то время у профессора Кипке, в доме которого имелось помещение, приспособленное для занятий. Здесь и состоялась первая лекция нового приват-доцента. Слушателей собралось больше, чем мог вместить зал; студенты стояли на лестнице и в прихожей. Кант растерялся, первый часговорил совершенно невнятно и только после перерыва овладел собой. Так началась его длившаяся затем сорок один год преподавательская деятельность.

Уже через полгода он претендует на экстраординарную (то есть без оклада) профессуру. Ничего необычного в этом не было: его учитель Кнутцен занял профессорскую должность в возрасте тридцати одного года, и с тех пор как он умер, она пустовала вот уже пять лет. В апреле 1756 года Кант обратился к Фридриху II с просьбой предоставить ему вакантное место и написал необходимую для этого третью латинскую диссертацию («Физическая монадология»). Диссертацию он защитил (одним из оппонентов выступал шестнадцатилетний студент Боровский, будущий его биограф), но хлопоты оказались напрасными: правительство закрыло вакансию. Прежде чем Кант станет профессором, пройдет еще четырнадцать лет.

В первую свою университетскую зиму он читал логику, метафизику, естествознание и математику. Затем к ним прибавились физическая география, этика и механика. В магистерские годы Канту приходилось одновременно вести четыре — шесть предметов. Минимальная его нагрузка составляла 16, а максимальная 28 часов в неделю (включая небольшое количество практических занятий). Вот расписание одного из наиболее напряженных дней. С 8 до 9 — логика, с 9 до 10 — механика, с 10 до 11 — теоретическая физика, с 11 до 12 — метафизика; и после обеда с 2 до 3 — физическая география, с 3 до 4 — математика.

«Я сижу каждодневно за своей кафедрой, как за наковальней, и кую тяжелым молотом мои похожие одна на другую лекции» (81, № 8), — жалуется Кант. Немудрено, что во второй половине 50-х годов он почти ничего не пишет: преподавание поглощает все время, все силы. Но безбедное существование обеспечено. Приват-доцент в состоянии держать слугу. К нему нанимается отставной солдат Мартин Лампе.

Особой гордостью Канта был курс физической географии. География, говорил он, — фундамент истории. Кант принадлежал к тем, кто впервые стал преподавать географию как самостоятельную дисциплину. Другие предметы он вел по готовым учебникам (хотя чем дальше, тем больше интерпретировал их по-своему), география не имела ни учебных пособий, ни обобщающих трудов. Не располагал Кант и собственными, вынесенными из путешествий впечатлениями. Их отсутствие компенсировалось чтением.

Хорошая память, живое воображение, внимание к деталям и способность создать из них целостный образ помогали ему живо и точно описывать чужие края. Не покидая своего кабинета, Кант совершал кругосветные путешествия, переплывал моря, преодолевал пустыни. Преподаватель географии никогда не видел горных хребтов, а рассказывал о них так увлекательно, будто сам взбирался на недоступные вершины.

«Я черпал из всех источников, отыскал множество всевозможных сведений, просмотрел наиболее основательные описания отдельных стран» (17, т. 1, с. 361). Другое дело, что сами эти источники порой были скудны, сведения недостоверны, описания неполны.

Вот буквально все, что мог (судя по изданному тексту) сообщить Кант своим слушателям о России: «Азиатские земли этого государства географически отличаются от европейских, физическую границу, как полагает Гмелин, образует Енисей, ибо восточнее этой реки меняется весь облик земной поверхности, местность становится гористой, здесь растут другие растения, водятся другие животные. Рыба белуга, обитающая в Волге, глотает большие камни в качестве балласта, чтобы удержаться на дне. Стерлядь и осетр отличаются только тем, что у первой более нежный вкус. В монастырях Троице-Сергиевском и в районе Киева есть естественным образом неразложившиеся покойники, которых выдают за великомучеников» (83, т. 2, с. 427).

Относительно Сибири Кант располагал аналогичного типа информацией. Нигде на свете, утверждал он, пьянство не развито в такой степени, как здесь (исключение составляют мусульмане, религия которых запрещает употребление алкоголя). Зимой в Сибири так много снега, что люди ходят, прикрепляя к ногам длинные доски, табак они не только курят, но и едят. Грузию Кант называет «оранжереей красавиц». В Мингрелии, по его представлениям, всегда стоит дождливая погода. Почва здесь такая мягкая, что ее не нужно пахать перед посевом.

И это еще цветочки. Кант, правда, с недоверием относится к сообщению Плиния об одноглазых и одноногих народах. Но сведения о людях «с небольшим отростком обезьяньего хвоста», обитающих в дебрях Формозы, Борнео и в Оренбургских степях, представляются ему правдоподобными. Издателю кантовских лекций по географии (вышедших в конце жизни автора и уже без его участия) пришлось особо оговаривать аутентичность подобных мест в тексте, свидетельствовавших лишь об уровне знаний XVIII столетия.

К тому же не они делали погоду. Кант создал впечатляющее по тем временам обобщенное описание земной поверхности, флоры и фауны, царства минералов и жизни народов, населяющих четыре континента — Азию, Африку, Европу, Америку. Кант открыл механизм образования ветров — пассатов и муссонов. Забегая вперед, скажем, что именно географические труды Канта были учтены в первую очередь при избрании его членом Петербургской академии наук.

Естественно-научные материи по-прежнему доминируют в духовном мире Канта. Но наряду с ними появляется и нечто новое — интерес к философии. Первой собственно философской работой Канта была его габилитационная диссертация «Новое освещение первых принципов метафизического познания». Кант исследует в ней установленный Лейбницем принцип достаточного основания. Он проводит различие между основанием бытия предмета и основанием его познания, реальным и логическим основанием. Реальным основанием движения света с определенной скоростью служат свойства эфира. Основание для познания этого явления дали наблюдения за спутниками Юпитера. Было замечено, что вычисленные заранее затмения этих небесных тел наступают позднее в тех случаях, когда Юпитер находится на наиболее удаленном расстоянии от Земли. Отсюда сделали вывод, что распространение света протекает во времени, и была вычислена скорость света. В этих рассуждениях зародыш будущего дуализма: мир реальных вещей и мир наших знаний нетождественны.

Принцип достаточного основания Кант соотносит с поведением человека. Так возникает перед ним другая проблема, которая будет волновать его на протяжении всей остальной жизни, — проблема свободы. Здесь она также не может оставить автора равнодушным, и это сказывается на манере изложения: в латинскую диссертацию, построенную по строгим канонам — определение, обоснование, интерпретация, — вдруг вклинивается свободно написанный диалог. Вольфианец Титий спорит с Гаем, последователем философии Крузия.

Мы помним, как «солдатскому королю» интерпретировали вольфианство: свободы воли нет, а значит, нельзя привлекать к суду дезертира, он не несет ответственности за свой поступок. Аргументация Крузия против Вольфа в конечном итоге сводилась к тому же, и Кант воспроизводит ее: если все имеет определяющее основание, нам нельзя вменять в вину наши проступки, ибо единственная причина всего — Бог; мы лишь неуклонно исполняем предопределенный жребий. Свобода воли несовместима с детерминизмом.

Сам Кант считает, что идея определяющего основания не противоречит свободе. Крузианская свобода воли означает случайное принятие решения, без каких-либо твердых мотивов. Это свобода выпадения игральных костей, игры в чет-нечет, свобода выставить вперед левую или правую ногу. Кант понимает свободу иначе — как сознательную детерминацию поступка, как приобщение к воле мотивов разума. Проблема ответственности, вменения предстает при этом как вопрос о вменяемости, то есть ясности сознания. В бо-госотворенном мире зло существует, но вина лежит исключительно на человеке. Вольфианец Титий в кантовском диалоге говорит: «Поступать свободно — значит поступать согласно своему влечению, и притом сознательно». В дальнейшем Кант придет к выводу, что на влечения полагаться нельзя, они могут завлечь куда угодно; все влечения жестко детерминированы природой, поступать в соответствии с ними — значит оставаться животным.

В целом он пока отстаивает лейбницианско-вольфиан-скую точку зрения. Хотя в некоторых существенных деталях от нее уже начал отходить. Кант опять ищет компромисс, на этот раз между метафизикой Лейбница — Вольфа и физикой Ньютона. Его не устраивает лейбницианское учение о предустановленной гармонии, об изначально заданной, синхронной, хотя и независимой работе двух субстанций — тела и души. Ему ближе ньютоновская идея взаимодействия. Что касается гармонии бытия и его общей устремленности к благу, то Кант пока в этом не сомневается.

Между тем у других сомнения возникают. В 1753 году Берлинская академия объявила конкурс на лучшее исследование тезиса Александра Поупа: «Все благо». Современники восприняли это как подкоп под Лейбница и Вольфа. Пользуясь покровительством короля-галломана, Берлинскую академию оккупировали французы, они принесли с собой дух скептицизма, но прямо выступить против идей основателя академии Лейбница никто не смел. Поэтому объектом критики выбрали английского поэта, в своем знаменитом «Опыте о человеке» переложившего на стихи лейбницев-скую концепцию о лучшем из миров. Премию получил кру-зианец Рейнгардт, доказывавший возможность другого, не менее совершенного мира, чем существующий.

Дело не ограничилось официальной процедурой. В печати началась полемика. Затем в обсуждение проблемы вмешалась сама природа. В конце 1755 года произошло трагическое событие, потрясшее европейские умы, которые давно уже привыкли к тишине, покою, благоденствию. Чудовищной силы землетрясение обрушилось на Лиссабон. Землетрясения бывали и раньше, но на этот раз катастрофа смела цветущий город, столицу европейской державы.

Очевидцы с ужасом вспоминали подробности. Казалось, что море вдруг закипело; гигантская волна двинулась на порт, круша корабли, стоявшие у причала, выбрасывая их на сушу. Королевский дворец рухнул и в мгновение ока оказался под водой. Церкви рассыпались как карточные домики. Земля извергала пламя. За несколько минут погибли десятки тысяч людей, сотни тысяч оказались искалеченными и без крова.

Много лет спустя Гёте в «Поэзии и правде» восстановил картину душевного смятения тех дней. «Может быть, никогда еще демон ужаса так быстро и могущественно не распространял трепет по всей земле. Мальчик, которому много раз приходилось слышать все это, был поражен. Бог, создатель неба и земли, которого первые объяснения религии изображали столь мудрым и многосущным, оказался вовсе не таким любящим отцом, одинаково погубив и правых и неправых. Напрасно молодая душа старалась восстановить в себе равновесие, нарушенное этими впечатлениями, тем более что мудрецы и ученые писатели не могли согласиться между собою, как следует смотреть на это явление».

Вольтер откликнулся на беспримерную со времени Геркуланума и Помпеи трагедию поэмой «О гибели Лиссабона, или Проверка аксиомы: "все благо"»:О вы, чей разум лжет: все благо в жизни сей,

Спешите созерцать ужасные руины,
Обломки, горький прах, виденья злой кончины,
Истерзанных детей и женщин без числа,
Под битым мрамором простертые тела;
Сто тысяч бедных жертв, землей своей распятых,
Что спят, погребены в лачугах и палатах (*).

(* Перевод А. С. Кочеткова.)

Неужели эти бедствия нужны всеблагому Богу? Наказание за грехи? Но чем Лиссабон хуже Лондона или Парижа? В каком преступлении повинны дети, раздавленные на материнской груди? Вольтер не может найти ответ и лишь дает волю своему сарказму по отношению к концепции фатального оптимизма. Окончательно он с ней разделается в повести «Кандид». В ряду беспрерывных бедствий героям повести приходится пережить и лиссабонскую катастрофу, и хотя во взглядах сторонника предустановленной гармонии Панглосса изменений не наступает, читателю все же ясно что к чему. Со временем Кант прочтет и полюбит «Кандида».

Но он сам настроен как вольтеровский Панглосс. Лиссабонское землетрясение приковало его внимание, но не поколебало убеждений. Он опубликовал по поводу стихийного бедствия две статьи и брошюру, которая поступала в продажу листами по мере их готовности — так велик был интерес к случившемуся. Человеческую трагедию Кант рассматривает как натуралист. Приступая к изложению истории землетрясения, он оговаривается, что понимает под последней «не историю бедствий, которые пришлось испытать людям, не перечень опустошенных селений и погребенных под их развалинами жителей. Нужно напрячь всю силу воображения, чтобы хоть как-то представить себе ужас, охвативший людей, под ногами которых колеблется почва, на которых низвергаются здания и потоки подземных вод, их страх и отчаяние перед лицом смерти и полной потери имущества. Подобный рассказ мог бы быть трогательным и, действуя на сердца, способствовать их очищению. Однако я предоставляю это более умелым рукам. Я здесь описываю только работу природы» (82, т. 1, с. 434). 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012