Философия и культура

Что такое постсовременность?

Вопросы философии. – М.,1988. – N12. –С. 153 – 159.

Отмечу сразу: термин неудачен. «Post» означает «после», а после современности возникает новая современность, ничего другого быть не может. Современность, понимаемая как настоящее, представляет собой момент перехода от будущего к прошлому, превзойти ее невозможно. Иное дело трактовка современности как соответствие запросам века (или дня), здесь на первом плане оценка, и она может усиливаться или ослабевать. В этом плане можно быть более (или менее) современным. Здесь можно образовать и превосходную степень — высшая современность, сверхсовременность. Если бы мне довелось создавать терминологию, я остановился бы на этом термине. Но термин уже получил распространение, и моя задача разобраться в его содержания. Задача усложняется тем, что термином Postmodern обозначаются две различные тенденции нынешней культуры. Чтобы их не спутать, приходится воспользоваться двумя возможностями русского перевода — «постмодернизм» и «постсовременность».

Генеалогия термина «постмодерн» восходит к 1917 г. Впервые его употребил немецкий философ Рудольф Панвиц в работе «Кризис европейской культуры». Речь шла о новом человеке, призванном преодолеть упадок. Это был всего лишь парафраз ницшеанской идеи «сверхчеловека». Если отвлечься от дальнейших спорадических употреблений термина, то следующей вехой, непосредственно ведущей к современным спорам, была литературоведческая дискуссия шестидесятых годов в США. Первоначально в ходе ее «постмодерн» указывал на кризисное состояние авангардистской литературы. Затем, однако, в термин вложили положительный смысл, обозначив им надежды на преодоление кризиса, в частности, разрыва между элитарной и массовой культурой.

В 70-е годы появились новые веяния в архитектуре. Называют даже точную дату - 15 июля 1973 г. В этот день в американском городе Сент-Луисе был взорван квартал новых благоустроенных домов, отмеченный в 50-е годы премией как образец воплощения самых прогрессивных строительных идеалов, в котором теперь никто не хотел жить: слишком стерильно и монотонно выглядело все. В опустевших домах стал гнездиться преступный элемент, и от «образцового» квартала решили избавиться.

Образец новейшей архитектуры - здание художественной галереи в Штуттгарте, выстроенное по проекту английского архитектора Дж. Стерлинга. Здесь сочетаются элементы самых различных архитектурных стилей и эпох. Фасад украшен разноцветными светильниками в виде длинных труб, идущих по всему контуру здания,- возникает ассоциация с промышленным строительством, где раскраска труб преследует сугубо утилитарные цели. Внутри здания светлые залы, стекло и сталь, и вдруг наталкиваешься на колонны, как бы заимствованные из египетского храма. Внутренний дворик выполнен под «античные руины», увитые плющом; здесь древние статуи, а несколько плит навалены друг на друга — как бы «археологические раскопки». Подобную архитектуру, в которой отразились недовольство безликой рациональностью и тяга к прошлому, к традиции, у нас принято называть постмодернизмом. В данном случае перевод термина неточен, ибо под стилем «модерн» мы привыкли понимать архитектурные принципы конца прошлого - начала нынешнего века, когда господствовала избыточная вычурность форм. Эти принципы преодолела «современная», функционалистская архитектура, обнажившая конструкции, устранившая «излишества», подчинившая форму функции. Поэтому новейшую архитектуру, пришедшую ей на смену, призванную удовлетворить тягу человека к зрелищности, уместнее именовать «постсовременной».
В новейшей западной живописи и скульптуре также возникло ощущение тупика (из которого путь один - назад), но в отличие от архитектуры ситуация здесь безрадостная. «Впервые понятие авангарда стало бесполезным»,- констатировал бюллетень «Dokumenta-Press», выходивший на международной выставке изобразительного искусства в Касселе (август 1987 г.). Мне довелось повидать эту выставку, и впечатление от нее осталось удручающее - как будто побывал на кладбище: искусство умерло. Здесь тоже говорили о «постмодерне», но демонстрировались лишь различные вариации модернизма, который привел искусство к самоистреблению.

Противостояние постсовременности и постмодернизма (как жизни и смерти культуры) особенно заметно в философии, где оно возникло в самое последнее время. Сначала поведаю о философском постмодернизме. Еще в прошлом году мне никто толком не мог объяснить, что это такое. Ныне я сижу, обложенный книжными новинками, газетными и журнальными статьями, стараясь читать только самое существенное.
Первыми «э» сказали французы. Франсуа Лиотар выступил с концепцией постмодернистского знания. В двух словах ее суть — «война целому» (именно так заканчивается его статья «Ответ на вопрос, что такое постмодернизм») 2. Гегель когда-то провозгласил: истина — это целое. Для постмодернистов дело обстоит наоборот: целое — опасное заблуждение мысли, идея тотальности ведет к тоталитаризму, а там и до террора рукой подать. Истина плюралистична.

Французы дали только имя тому, что немцам в ФРГ давно было известно. Одо Марквард назвал свою последнюю книгу «Апология случайного». Здесь опять-таки эскапада против Гегеля: великий диалектик считал, что философия должна устранить все случайное. Это значит,- восклицает Марквард,- философия без философов, без живых людей! Он считает себя «южуалистом» (от английского слова usual - обычный), философом обыденной жизни, которая полна случайностей. Человек — чаще случай, чем выбор. Тут уже выпад против тех разновидностей индивидуализма, которые делают ставку на свободную личность, сознательно избирающую свою судьбу. В постмодернизме исчезает понятие субъекта, наделенного сознательным целеполаганием и волей. На первый план выходят бессознательные компоненты духовной жизни. Отсюда живой интерес к мифу как панацее от рационалистических бед нашего времени. Но миф опять-таки рассматривается как форма утверждения неповторимого, не как способ объединить людей: мономифологизм, по Маркварду, столь же вреден, как и монотеизм.

«Хвала политеизму» — провозглашает Марквард (так озаглавлена его статья в сборнике под выразительным названием «Прощание с принципиальным»). Пример современного мономифологизма — «миф французской революции» как единственно возможного варианта истории Франции; история мпоговариантна, и опасен взгляд, утверждающий противоположное. Марквард ратует за плюрализм повсюду, в первую очередь в философии. Он - противник «правомыслящего монологоса», ориентированного па единственность разума и запрет всего иного: «Мне кажется, хорошо бы вернуть терпимое отношение к правомыслию, которое Марк Твен рекомендовал по отношению к правописанию, когда говорил: я жалею того, у кого не хватает фантазии писать слово то так, то этак. Печальна участь философии, если она не позволяет думать о вещах то так, то этак; думать и передумывать одним одно, другим другое. В этом смысле даже внезапное озарение подозрительно, да здравствует то, что приходит в голову много раз». Когда-то Лютер сказал: я здесь стою и не могу иначе. Марквард: я здесь стою, а могу, как угодно. Конечно, все это утверждается «со щепоткой соли». Но нет шутки, за которой не скрывалась бы позиция.

Как президент философского общества ФРГ, Марквард открывал XIV конгресс этого общества в Гиссене (сентябрь 1987 г.), посвященный теме «Единство и множество». Симпатии докладчика — на стороне плюрализма. Он напомнил афоризм: сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек. И переиначил его по-своему: со сколькими философами ты ведешь диалог, столько раз ты философ. Постмодернизм (и другие виды «прощания с принципиальным») он вывел из давней традиции - античного скептицизма, софистики, исторического релятивизма нового времени, «философии жизни».

Возражал Маркварду Юрген Хабермас, известный социолог, ведущий представитель второго поколения Франкфуртской школы, противник постмодернизма в философии, оппонент Льотара. Свой доклад он назвал «Единство разума и его многоголосие», в котором отстаивал привычную рационалистическую позицию. «Устрашение единым, аффективные выпады против всеобщего, хвала множественности, иному, различию затемняют диалектическую связь между тем и другим».

Я не собираюсь вдаваться ни в подробный разбор постмодернистской философии, ни в споры вокруг нее. Она призвана обосновать постмодернистские новации в искусстве, оправдать его самоистребление, но неспособна истолковать более серьезные позитивные явления нынешней духовной жизни, хотя бы ту же архитектуру. Постмодернизм ведет борьбу с целым, а для зодчего его творение всегда выступает как целое. Плюрализм, за который ратует постмодернизм, хорош, но в меру. Мы живем в эпоху сосуществования различных политических, экономических, культурных систем, образов мысли и жизни, но ощущаем себя единым целым — человечеством, решающим общую для всех задачу выживания.

В постмодернистской философии остается без внимания важнейшая категория нового мышления — время. Именно поэтому неудачной выглядит попытка постмодернистов опереться на Хайдеггера — «последнего из могикан» великой немецкой философии. Он велик как философ культуры, предчувствовавший тот рубеж, которого культура ныне достигла. Стрелка на циферблате истории подошла к цифре 12, как бы отодвинуть ее назад! Этот образ владеет ныне умами ученых и политиков. А философ давно говорил о времени как об исполненном, как о некой целостности, в которой будущее, настоящее и прошлое сливаются воедино.
Вот знаменитое место из книги «Бытие и время», шокирующее рационалистически-механическое мышление: «Времяпроявление не означает «смены» экстатических состояний. Будущее не позднее бывшего, а последнее не ранее настоящего. Времяположенность обнаруживает себя как будущее, пребывающее в прошлом и настоящем»...

Интересно, что к такому же пониманию времени как исполненного, завершенного целого пришел Павел Флоренский. Для него это была очевидность, овладевшая им еще в детские годы: «Четвертая координата — времени — стала настолько живой, что время утратило свой характер дурной бесконечности, сделалось уютным и замкнутым, приблизилось к вечности. Я привык видеть корни вещей. Эта привычка зрения проросла потом все мышление и определила основной характер его — стремление двигаться по вертикали и малую заинтересованность в горизонтали»...

Речь, разумеется, идет не о физическом, а о социально-культурном времени, о том времени, которое К. Маркс характеризовал как «пространство человеческого развития». Это время, подобно пространству, можно охватить единым взором, в нем можно «передвигаться», используя тот или иной накопленный человечеством опыт. Здесь возможно осуществить мечту Фауста — остановить мгновение и мечту Н. Федорова — вернуть исчезнувшее.

Разумеется, все это метафора, но столь плодотворная, что даже строгая философия не игнорирует ее. Сошлюсь на работу безвременно скончавшегося нашего философа Н. Н. Трубникова, который ставит вопрос о возможном рассмотрении времени человеческого бытия в его завершенности. «Понятие осуществления выводит нас за пределы простой длительности существования... Структуры осуществления задают структурам существования иное временное определение и раскрывают возможность не одного только претерпевания времени, но и созидания времени, возможность исполнения времени... Человеческое осуществление жизни, т. е. нечто сугубо историческое в своей основе, сугубо социальное по своей сущности, сугубо личное по форме обнаруживает сверхисторический, сверхиндивидуальиый, сверхличный характер». Трубников завершает этими рассуждениями свою книгу; они остаются, к сожалению, неразвернутыми и сами по себе неясны. Но поставленные в контекст нынешних споров они обретают четкий смысл.

Споры идут вокруг нового отношения к прошлому, к истории. Постмодернизм, выступая против идеи целого, разрывая «связь времен», не в состоянии проникнуть в суть проблемы, он просто игнорирует ее. Решить проблему призвана концепция постсовременности как высшего типа современности. Современность означает противостояние несовременному, устаревшему. Прошлое при этом рассматривается как предпосылка настоящего, как низшая ступень, «снятая» последующим развитием. Постсовременпость отличается от современности тем, что видит в прошлом не просто предпосылку, а свою неотъемлемую составную часть; это слияние того, что есть, и того, что было. И другой важный момент — поиск в прошлом того, что утеряно в настоящем. Речь, разумеется, идет о культурных достижениях. Постсовременность сводит их воедино.

Понятие современности — завоевание Нового времени как эпохи, противопоставившей себя предшествующим периодам развития общества. Именно тогда возник историзм — требование рассматривать явления в конкретных условиях его возникновения и в свете общего движения вперед. Осознание настоящего как постсовременности возникло в наши дни, оно предполагает не отмену, а углубление принципа историзма. Причинное объяснение остается, но оно дополняется непосредственным соотнесением достигнутого в прошлом результата с нынешней ситуацией, признанием эталонного, образцового характера этого результата. Так я понимаю смысл термина «сверхисторический», к которому прибегает Трубников.
Наиболее яркий пример сверхисторизма и постсовроменности - судьба философии. Кант, отмечая безграничный прогресс научного знания, вместе с тем признавал возможность полного изложения метафизики (т. е. философии). С тех пор не раз на разные лады шла речь о конце философии. Не в том смысле, что она потеряла свое значение, что без нее можно обойтись, по только в том, что ей не подняться выше достигнутых вершин, что философы по в состоянии изобрести что-то принципиально новое, они могут только обрести уже открытое. В дальнейшем возможно уточнение деталей, частичное движение вперед, но все основное сказано, и задача состоит в том, чтобы правильно понять достигнутое, усвоить, сделать его всеобщим достоянием. Не надо сетовать на то, что философия не знает того взрывоподобного взлета, которым отмечен прогресс естествознания. У нее другая судьба. Философия сегодня — это прежде всего история философии.

Принцип историзма требует от историка философии рассмотрения возникшего в прошлом учения в контексте породившей его эпохи и личной судьбы мыслителя. Это необходимое условие исторического анализа. Но анализа мало, необходим историко-философский синтез, сверхисторическое рассмотрение, когда отбрасывается все случайное, личное, второстепенное; а главное, плодотворное, имеющее значение сегодня, сочетается с таким же главным, плодотворным, рожденным в учении другого мыслителя, и выносится непосредственно в наши дни. При этом, конечно, возникает опасность эклектического смешения разнородных элементов. Но волков бояться — в лес не ходить! Эклектика сегодня — завтра может превратиться в органическое единство.

Идея постсовременности как сворхсовременности особенно важна для нового политического мышления. Человечество подошло к опасному рубежу, за которым ничего нет, «конец истории» - ядерная вспышка и самоистребление. Единственно возможный разумный путь - назад, к «нулевому варианту», к уничтожению и запрещению атомного оружия. Идеальное состояние — в прошлом, когда мир не знал средств самоубийства, будущее возможно только как прошлое. Конечно же, это не будет простое его повторение, будут свои модификации, прежде всего hoi мание опасности бесконтрольного движения вперед, новый уровень науки ки, целиком обращенных на благо людей.

Все эти соображения возникли у меня в ходе гиссенского конгресса, участники которого (как это обычно бывает на встречах философов) демонстрировали высокий класс историко-философской эрудиции, но отнюдь не претендовала на обнаружение каких-либо неизвестных дотоле истин... В разговоре с профессором Ф. Герхардом из Мюнстера я изложил свою концепцию постсовременности. Тот нашел ее достойной внимания. «Это хорошая идея толковать постсовременность как «высшую современность», трудность, однако, состоит в том, чтобы найти в ней действительно продуктивное».

Когда историк говорит с философом, разговор неизменно заходит либо об истории философии, либо о философии истории. История, рассматриваемая как изучение прошлого, должна ответить на три вопроса. Самый древний из них (известный еще Лукиану): «Как было дело?» Это не пустое любопытство, а своего рода жизненный императив - стремление знать все обо всем из того, что довелось пережить народу и человечеству. Человек, лишенный памяти, не знающий, откуда он родом, что было с ним в детстве, как стал он взрослым, не личность. Так и народ, утративший знания о своих истоках,— не органическая общность, а скопище людей, толпа. Жизненно важным является и другой вопрос: «Почему так произошло?» Здесь, как и при ответе на первый вопрос, хитрить нельзя. Радость истории - знание правды. Человек не успокоится, пока не получит ее. «Подправленная» история не может служить целям воспитания и культуры, скорее это путь к растлению личности, цинизму и лицемерию; не спасает и «формула умолчания»: если человеку что-то недоговаривают, у него появляется желание узнать всю правду и вывести на чистую воду тех, кто его дурачит. Но важнее всех третий вопрос: «Что делать?» Здесь история выходит за свои непосредственные пределы, обращается к будущему, становится сверхисторией, осуществляя синтез знания и поведения, переход в практику. Если современность теряет при этом сознание своего превосходства над предшествующими эпохами, идет на выучку к прошлому, ее можно похвально назвать постсовременностью - это мудрая, самая высокая современность…
 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012