***

Жизнь Канта бедна внешними событиями. Их выуживал автор из сохранившихся документов (в том числе работая в архивах у нас в стране), из писем и воспоминаний современников. Богатство и актуальность кантовского учения для наших дней А.В.Гулыга постарался аутентично донести до читателя. Знакомство с учением Канта, подчеркивал он, хорошее начало для изучения философии вообще: Кант приучает мыслить самостоятельно. Известный грузинский специалист по философии Канта Г.В.Тевзадзе увидел достоинство книги в том, что автор проделал "двойную работу: осмыслил ряд трудных и спорных вопросов и максимально просто, без искажений изложил их" (47, с.152).

Долгое время Кант не только в мировой, но и в отечественной литературе рассматривался главным образом как гносеолог, воспринимаясь через призму неокантианства. В.Г. Иванов и Т.А. Кузьмина увидели достоинство книги А.В.Гулыги в том, что автор сумел "посмотреть на учение Канта в целом, во многом по-новому увидеть соотношение различных частей его учения, их взаимосвязь" (31, с.176). А.В. Гулыга уделил большое внимание философии права, эстетике, философии истории, вопросам культуры, и, особенно, антропологии, разрушив при этом ряд предрассудков, сложившихся в различных школах за многие десятилетия интерпретации кантовского учения.

Излагая основные идеи "Критики чистого разума", А.В.Гулыга стремился отвести от Канта обвинения в субъективизме и агностицизме, в той форме, в какой они были высказаны в свое время В.И. Лениным, и которые превратились в догму в советской истории философии. Он доказывал, что кантовский априоризм, утверждавший доопытный характер части нашей познавательной способности и оценивавшийся как субъективистский, отличается от учения о врожденных идеях: доопытны только формы знания, а не его содержание, и сами эти формы не врождены, они имеют свою историю в опыте рода.

Кантовское разделение мира на доступные знанию явления и непознаваемые вещи сами по себе подчас рассматривается как тенденция агностицизма. В отечественном кантоведении, поскольку "вещь сама по себе" (Ding an sich) переведена была как "вещь в себе" (Ding in sich - такого термина у Канта в первой "Критике" нет вообще), Кант без обиняков именуется агностиком. Между тем, немецкий исследователь Г.Праусс, скрупулезно исследовав выражения, которыми пользовался Кант, показал, что "Ding an sich" ("вещь сама по себе") и "Ding an sich selbst betrachtet" ("вещь, рассмотренная сама по себе") синонимичны (70, с.20- 23) и означают объект нашей мысли, который находится за пределами опыта. Мысль Праусса вызвала на Западе большую полемику, причем спор шел не о познаваемости или непознаваемости этой самой вещи, а о том, является ли она "сама по себе" предметом только мысли или отражает предметный мир. А.В.Гулыга считает вещь саму по себе реальным объектом, отмечая, что в данном случае не следует говорить об агностицизме Канта. Сам Кант агностиком себя не признал бы: границы опыта, считал Кант, непрерывно расширяются, познание не знает предела, хотя сфера непознанного не может исчезнуть, как не может исчезнуть горизонт. Движение к более полному знанию не прекращается, ибо мир неисчерпаем. А.В.Гулыга весьма доказательно отводит от Канта упреки и в недооценке чувственного познания, которое тот, якобы, считал пассивным.

Особое значение А.В.Гулыга придает проблеме воображения, которую в литературе о Канте либо обходят вниманием, либо используют для обвинений Канта в берклианстве. Между тем, отметил А.В.Гулыга, она важна не только для теории познания (в свое время такое мнение высказал М.Хайдеггер, у нас в стране поддержала П.П.Гайденко (см.7) и обосновал Ю.М.Бородай (см.4), она имеет значение в любой науке - как в естествознании, так и в гуманитарном знании. "До Канта воображение считалось прерогативой поэтов. Сухой педант из Кёнигсберга увидел поэтическое начало в науке, в акте образования понятий. Человек, живший, как автомат, отверг наименование автомата за интеллектом человека. Интеллект, по Канту, - свободный художник (19, с.112). Истоки воображения таятся в глубине психики. Кант называл их "темными представлениями" (ныне их называют бессознательным), "акушеркой мыслей, неизреченной красотой. Мы не всегда можем выразить в словах то, что думаем" (цит. по 19, с. 113).

Продуктивное воображение как спонтанность - не пустая фантазия, а рабочий инструмент синтеза чувственности и рассудка. Уточняя ход этого синтеза, Кант обнаруживает схему как некую промежуточную фазу, среднее звено между чувственностью и абстрактным мышлением - "чувственное понятие" и "интеллектуальное представление", совмещающее их во времени. Тем самым продуктивное воображение, подчеркивает А.В. Гулыга, включает в себя не только чувственную, но и разновидность интеллектуальной интуиции. Помимо образования понятий интуиция обеспечивает их применение в способности суждения - "отличительной черты так называемой смекалки, отсутствие которой "нельзя восполнить никакой школой" (Цит. по 19, с.115).

Большое внимание уделяет А.В.Гулыга третьей антиномии Канта: человеку присуща свобода - никакой свободы нет, а все есть природная необходимость. "За основным вопросом "Критики чистого разума", - утверждает А.В.Гулыга. - "Как возможны синтетические суждения априори?", - эхом звучит другой, для Канта более важный: "Как возможна свобода человека?" (19,с.60). В этой антиномии тезис и антитезис истинны: в поведении человека реализуется связь между его двумя характерами. Эмпирический характер, привитый окружением, подвластный причинности, подчиняется обстоятельствам, за которые отвечать не может; ноуменальный, интеллигибельный характер - сверхчувственный, подчиненный идеалу: "вещь сама по себе" лежит в основе вменяемости, ответственности. Несмотря на все эмпирические условия поступка,"разум совершенно свободен, и проступок должен считаться только следствием упущения разума" (цит. по 19, с.123). Именно здесь возможна причинность особого рода - "через свободу", которая только и делает человека моральным существом. В этом плане вещь сама по себе - такой "феномен, который способен сам от себя начинать причинную цепь событий: то, что действует на основе представления о самом себе; то, что само дает себе закон, само определяет себя" (19, с. 176).
Антиномию свободы А.В.Гулыга считает не только одной из вершин кантовской философии, но и ее первоисточником. Он пишет, опираясь на одно из писем Канта, что именно мысль о человеческой свободе пробудила его от "догматического сна" и подвигла на критику разума, дабы устранить "скандал мнимого противоречия разума с самим собой" (цит.по 19, с.114).

Отметим также, что А.В.Гулыга настаивает на некорректности русского перевода одной из мыслей Канта в предисловии ко второму изданию "Критики чистого разума", всегда служившего обвинением мыслителю в превознесении веры и недооценке знания. В переводах Н.Соколова и Н.Лосского смысл ее передается одинаково: "Я должен был уничтожить (у Н.Лосского: "ограничить"), знание, чтобы освободить место вере" (19, с. 129). Кант, высоко ценивший знание (33, с.599 - 600), предъявлявший к нему высокие требования, вдруг уничтожает, ограничивает его ради веры. Вопрос принципиальный. А.В.Гулыга, основываясь на многозначности глагола "aufheben", который употребляет Кант, означающего "возвысить", "устранить", "сохранить" и даже "арестовать", видит здесь дерзкую двусмысленность, учитывающую прусскую цензуру. "Мне пришлось возвысить знание, чтобы получить место для веры". Так должна быть выражена эта мысль. Более того, здесь прочитывается и то, что он "устранил знание из областей, ему не принадлежащих, он высоко поднял его, но также и посадил "под арест" - за решетку своей критики и тем самым сохранил его в чистоте и силе" (19 с.129).

Данная интерпретация вызвала возражения. Г.В. Тевзадзе считает. что "Кант выступает здесь против абсолютизации теоретического знания и за примат моральной веры" (47, с.152). По мнению Т.И.Ойзермана, Кант ограничивает знание "ради субъективистского истолкования объективного содержания науки" (38, с.166). В.Хохкеппель сомневается, что Кант способен был рассуждать столь диалектично, чтобы этот глагол в данном контексте имел бы сразу несколько значений: "устранить", "возвысить" и "сохранить" ( см. 62).
А.В.Гулыга пытался смягчить ригоризм кантовской этики, в которой источником категорического императива, своего рода моральной заповеди, объявлялся формальный долг, предписанный человеку и придающий поступку моральный характер. Во-первых, Кант не осуждал произволение, своеволие, вольный выбор. Он не предписывал долг. Он хотел только, чтобы человек свободной волей избирал моральное действие, а все, что вне него, не называл бы моральным. Во-вторых, первоначально противопоставляя любовь долгу, Кант затем нашел способ объединить их: "Много ли стоит благодеяние, - задавал он вопрос, - которое оказывается с холодным сердцем?" (цит. по 19, с.159). Однако счастье так и не стало для Канта моральным принципом, ибо, по его мнению, представления о счастье относительны, а насиловать волю других ради собственного счастья или счастья других людей еще и опасно. Кант видел противоречия жизни; поэтому здравый смысл и человечность для Канта - главное, ибо "человек... есть цель сама по себе, т.е. он никогда никем (даже Богом) не может быть использован только как средство" (цит. по 19, с.160).

Следует отметить вклад А.В.Гулыги в разработку проблемы систематичности философии Канта. Достигнутое Кантом единство между теоретическим и практическим разумом представлялось мыслителю недостаточным: опосредующее звено между природой и моралью он обнаружил в мире красоты. "Критику способности суждения" Кант начал с обоснования телеологии как принципа рассмотрения предмета, в первую очередь живого организма, где все целесообразно, то есть каждая часть необходимым образом связана с другой. Как будто некий интеллект устроил все это, задавшись определенной целью.

Затем Кант обнаружил в деятельности человека сферу, где результаты также представляют собой нечто органическое. Это искусство. "При виде произведения изящного искусства надо сознавать, что это искусство, а не природа; но тем не менее целесообразность в форме этого произведения должна казаться столь свободной от всякой принудительности произвольных правил, как если бы оно было продуктом одной только природы" (цит. по 19, с.179).

Кант пишет о способности суждения как средстве, связующем обе части его философии: конструктивную роль в области поведения человека и нравственности играет разум; в области познания - рассудок; в сфере способности суждения – эстетическая оценка, родственная телеологии. Дуализм науки и нравственности преодолевается апелляцией к творческим потенциям человека. "Формула философской системы Канта - истина, добро и красота, взятые в их единстве, замкнуты на человеке, его культурном творчестве, которое направляет художественная интуиция. Кант видит в эстетике пропедевтику всякой философии. Это значит, что систематическое изучение философии следует начинать с теории красоты, тогда полнее раскроется добро и истина. Знакомство с третьей "Критикой" должно предшествовать чтению первых двух" (19, с.182-183). 

А.В.Гулыга "реабилитировал" последнюю прижизненно изданную работу Канта "Антропология с прагматической точки зрения" (1798), которая считалась плодом старческого ума. На самом деле эта работа как бы подводит итог размышлениям немецкого мыслителя о человеке и его собственном пути в философии. Структура этого произведения совпадает с общей системой кантовской философии. Идеи критической философии соотнесены здесь с миром человека, его переживаниями, устремлениями, поведением. Человек для Канта - наиболее важный предмет в мире. Человековедение - это мироведение. Исследуя свойства и способности человека, Кант снова настаивает на сближении научного и нравственного начала с эстетическим, имеющим опосредствующее предназначение.

И, наконец, А.В.Гулыга обращает внимание на художественное дарование Канта, которое, проявляясь на специфическом поле философской спекуляции, обычно не бросается в глаза: Кант был ироником. Он играл словами, но создавая здание истины и добродетели, пользовался иронией тонко и осторожно. А.В.Гулыга ссылается на Гёте, который даже в кантовских "Критиках" уловил ироническое начало. "Этот замечательный муж, - писал поэт о философе, - действовал с плутовской иронией, когда он то как будто старался самым тесным образом ограничить познавательную способность, то как бы намекал на выход за пределы тех границ, которые он сам провел" (19, с.202). А.В.Гулыга обращает также внимание на кантовские афоризмы, например, о благоговении перед звездным небом над головой и моральным законом в нас, что восхищало русских рецензентов; или: "...работа - лучший способ наслаждаться жизнью" (цит. по 19, с.264), что приводило в восторг рецензентов немецких. Как говорится, различие менталитетов.
В книге о Канте прикрыты, но не слишком глубоко и легко угадываются аллюзии с русскими мыслителями конца Х1Х - начала ХХ века, книги которых, запрещенные в советское время, тогда уже читались тайком, перепечатывались на машинках или фотокопировались и хранились в заветных местах. Всеединство, цельное знание, абсолютная мораль, красота как символ добра и истины у русских мыслителей сопоставимы с кантовскими постулатами. Правда, в глазах русских мыслителей досоветского времени кантовская философия была "подпорчена" позитивистскими и неокантианскими пристрастиями социально и политически ангажированных публицистов конца Х1Х - начала ХХ вв. Поэтому, к примеру, П.Флоренский весьма сурово и небеспристрастно отзывался о Канте. (22 , с.258 - 259).

Кант давал повод для критики, традиционно возвышая рационалистическую природу знания (у русских же и "созерцающее сердце" в процессе познания было равновеликим), за разумом числил не мудрость, а регулятивную функцию, а в мысли о Боге видел неснимаемую недоказуемость. И все же Кант в годы догматизированного марксизма для нас был глотком чистого воздуха; многие его определения на века служат человечности в человеке.

Вскоре после выхода книги А.В.Гулыга выпустил сборник малых сочинений Канта "Трактаты и письма" (1980); в 1994 г. ему удалось издать в частном издательстве наиболее полное русское собрание сочинений мыслителя. На русское издание биографии откликнулись недавно ушедший из жизни известный американский историк философии Т.Зиибом, который отметил, что авторскую трактовку философии Канта нельзя сопоставить ни с одной, известной до того времени в России и на Западе.(73). Известный немецкий славист В.Гёрдт обратил внимание главным образом на рецепцию кантовского учения в России (59).

 

Страницы:  <<  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  >> 

 

ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО © 2012